Ольга Тимофеева – Манускрипт Войнича. Вспышка (страница 8)

Она отправила официальный запрос на доступ к архиву, заполнив форму с указанием причины, «исследовательская необходимость в связи с текущей эпидемиологической ситуацией». В графе контактного лица от структуры она увидела строчку автоматической переадресации, длинную, с несколькими фамилиями через запятую, среди которых мелькнуло имя, показавшееся смутно знакомым.

Она не сразу вспомнила, откуда. Потом вспомнила: конференция, третий ряд, человек, который поймал ее на противоречии в третьем пункте протокола.

— Ну конечно, — сказала она вслух, пустой кухне, усталости, отсутствию сна третьи сутки подряд. — Ну конечно это будет он.

Глава 10

За окном кабинета едва рассвело, серое, невыразительное утро, из тех, что не запоминаются сами по себе, только по тому, что в них произошло. Утренняя сводка легла на стол Марка в семь пятнадцать, на сорок пять минут раньше обычного, что само по себе было сигналом: дежурный аналитик, формировавший сводку, тоже почувствовал, что дело не терпит обычного расписания.

Город, который две недели назад существовал в его карте только как точка на периферии зоны желтого статуса, теперь занимал в отчете отдельный раздел. Семь подтвержденных случаев за последние трое суток, три в тяжелом состоянии, один, отмеченный отдельной строкой, с указанием, что пациент представляет особый интерес для консультанта из института инфекционных заболеваний, вызванного накануне.

Марк прочитал раздел дважды, отметил про себя, что впервые с начала истории с плато цифры перестали быть абстракцией из другого региона и превратились в город, где у него самого была назначена встреча на следующей неделе, до которой, вероятно, дело уже не дойдет.

Он поднял статус координации до личного участия, что означало ежедневные звонки напрямую с местными службами, минуя промежуточные доклады. Первый такой звонок дался ему тяжелее, чем он ожидал: главный врач городской больницы говорил быстро, перескакивая с одного пациента на другого, называя фамилии, которые для него были живыми людьми, а для Марка пока оставались строчками в таблице.

— У нас нет коечного фонда для изоляции такого масштаба, если случаи продолжат расти в этом темпе, — сказал врач. — И у нас нет протокола лечения. Симптоматическая терапия, и то на ощупь.

— Сколько коек у вас есть сейчас?

— Двенадцать в инфекционном отделении, еще шесть можно освободить, перепрофилировав терапию, но это займет два дня минимум, оборудование, персонал, все нужно переставлять заново.

— Начинайте перепрофилирование сейчас, не дожидаясь моего официального распоряжения, я оформлю его задним числом. Два дня промедления мы не можем себе позволить при таком темпе.

— Что с идентификацией?

— Консультант считает, что дело может быть связано с чем-то не из стандартных баз вообще. Он вчера полдня провел с одной из родственниц пациента, ботаником, кажется, они что-то обсуждали про манускрипт какой-то, я, честно, не вникал, у меня семь тяжелых случаев на руках.

Марк записал слово «манускрипт» в блокнот, не понимая пока, почему рука сама потянулась это записать, кроме смутного ощущения, что слово прозвучало не к месту в разговоре о протоколах лечения, слишком литературно для медицинской сводки.

Ближе к обеду ему на подпись пришла пачка входящих запросов на доступ к закрытым архивным материалам, рутина, которую он обычно просматривал по диагонали. Девяносто процентов таких запросов были формальностью, студенты, аспиранты, журналисты с преувеличенным представлением о собственной значимости. Он листал список фамилий, готовый штамповать отказы или согласования по накатанной схеме, когда наткнулся на строку с формулировкой причины запроса: «исследовательская необходимость в связи с текущей эпидемиологической ситуацией». Рядом с ней стояло имя, которое он не ожидал увидеть в этом списке.

Яна.

Он откинулся на спинку кресла, глядя на экран дольше, чем требовалось для простого рассмотрения заявки, и почувствовал что-то среднее между удивлением и тем неприятным холодком, что бывает, когда две части одного дня, которые он держал в голове раздельно, вдруг оказываются связаны. Служебная сводка про манускрипт из уст врача и личное имя из совсем другой части его жизни сошлись в одной строке, а он еще не понимал, как именно.

Архив, к которому она запрашивала доступ, значился в реестре под грифом, который Марк узнал сразу. Несколько недель назад он сам подписывал согласование о приостановке его систематизации, бегло, не вчитываясь в опись, один из десятков подобных документов, прошедших через его стол в тот день.

Он открыл старое согласование, перечитал собственную подпись, дату, короткое обоснование: «материалы признаны неактуальными для текущих исследовательских задач, содержание не представляет практической ценности».

Он не помнил, чтобы читал опись целиком. Он помнил только реестр, беглый просмотр строк, имя, показавшееся смутно знакомым и тут же забытое.

Марк не одобрил и не отклонил заявку Яны в тот день. Оставил ее висеть без движения, что само по себе было нарушением регламента, требовавшего ответа в течение трех рабочих дней. Попытался вспомнить, где именно среди тех беглых строчек реестра могло промелькнуть имя, которое теперь казалось ему важнее, чем он готов был признать даже самому себе.

Вечером, уже дома, он поймал себя на том, что открыл в браузере ее институтскую страницу, список публикаций, скучный академический перечень названий про морфологию высокогорной флоры, ничего личного, ничего, что объяснило бы, почему он вообще решил это искать. Он закрыл вкладку через минуту, устыдившись самого жеста, будто это было чем-то неуместным для человека его должности, изучать профиль исследователя, чью заявку сам же держал без движения. Но название одной из статей, «Адаптивные механизмы приполярных видов в условиях резких температурных аномалий», отчего-то засело в памяти. Он поймал себя на мысли, что если бы кто-то спросил его завтра на совещании, о чем эта статья, он, пожалуй, смог бы ответить, хотя не открывал ее и не читал ни строчки.

Глава 11

ПРАГА. 1637 ГОД.

Весна в тот год выдалась поздней и неохотной, снег сходил с крыш медленно, оставляя на булыжнике мостовой темные влажные пятна, что не просыхали неделями из-за низкого, затянутого тучами неба, будто само солнце не спешило браться за работу после долгой зимы. По утрам над Влтавой стоял густой туман, поднимавшийся от еще холодной воды навстречу чуть более теплому воздуху. Лавка Бареша, стоявшая в двух улицах от набережной, к полудню наполнялась этой сыростью настолько, что сухие травы на полках приходилось переворачивать вдвое чаще обычного, оберегая их от плесени.

Вацлав растирал корень в ступке уже третий час подряд. Пальцы его, юные еще, но уже несмываемо окрашенные у ногтей в темно-зеленый и бурый, стойкий след многолетней работы с соками трав, что не отходил даже после самого тщательного мытья с золой, двигались привычно, почти без участия мысли. Рецепт такой долгой работы не требовал, но хозяин, аптекарь Йиржи Бареш, в очередной раз забыл, что поручил ему эту работу, и ушел наверх, в кабинет, где с прошлой весны проводил больше времени, чем в самой лавке.

Наверху лежала рукопись, которую хозяин называл то величайшей загадкой своего века, то проклятием, смотря по настроению и по тому, сколько писем он в очередной раз отправил в Рим человеку по имени Кирхер, славившемуся ученостью, которая, по слухам, превосходила ученость половины университетов Европы вместе взятых. Ответа, объясняющего хоть что-нибудь, он так и не дождался.

Вацлав рукопись видел лишь однажды, мельком, когда хозяин, не найдя под рукой никого другого, попросил помочь перенести стопку книг с верхней полки в кабинет. Один лист выпал тогда из связки, скользнул на пол между ними, и Вацлав, поднимая его, задержался на секунду дольше, чем требовало простое поручение.

Пергамент был темнее, чем в книгах, которые печатали при его жизни, с той желтизной, что появляется у кожи спустя не одно поколение, и края листа успели истрепаться, местами загнуться, будто книгу многие годы держали неаккуратно, не как драгоценность, а как обычную вещь для чтения. Письмо не было ни латынью, ни немецким, ни чешским, ни одним из языков, что Вацлав хоть немного узнавал по вывескам и объявлениям в городе. Буквы вились странно, петлями, не похожими ни на один алфавит, и с первого взгляда казались скорее украшением, чем текстом, если бы не ровные, убористые строчки, выдававшие руку человека, писавшего это всерьез, а не для красоты. Рисунок растения, выпавший ему на глаза, был раскрашен блеклыми, но когда-то, судя по всему, яркими красками, зелень уже выцвела до серовато-оливкового. Корень внизу листа был выведен с той анатомической дотошностью, какой Вацлав не видел ни в одном травнике за все годы обучения аптекарскому делу, будто художник видел это растение живьем, а не срисовывал с чужого рисунка, как делало большинство травников его эпохи.

Он тогда не придал этому значения, кроме мимолетного удивления мастерством неизвестного художника. У него было достаточно своих забот: хозяин платил скудно, но обучал щедро, а знание трав и составов Вацлав ценил выше денег. Происходил он из семьи, где двое из пятерых детей не дожили до отрочества именно от нехватки такого знания, и с малых лет поклялся себе, что если доживет до собственных детей, они будут в лучших руках.