Ольга Сурмина – Некровные (страница 44)

Студентка выдохнула. Глаза влажнели. Тремор.

На руки капали соленые капли. Девушка тихо шмыгала носом, щурилась и сжимала зубы, чтобы «брат», ни дай бог, не услышал. Диалог не задался. Он не хотел её слушать, что, впрочем, очевидно. Тишина была бы продуктивнее, чем такая беседа. Что угодно было бы продуктивнее, даже короткий разговор о погоде. За окном сыпал крупный осенний снег. Зима близко.

Через пару минут он вернулся. Видно, все же услышал странные звуки из кухни, медленно вошел и вскинул брови, глядя на «сестру».

— Ты расстроилась? — Глухо спросил Андертест. — Одетт. Расстроилась? — Мужчина осторожно присел на одно колено рядом, взял в ладони горячее, красное, мокрое лицо девушки и неловко склонил голову. — Одетт… я не хотел тебя расстраивать. Ну что плакать, что, зачем?

Злодей. Опять он злодей. Кто-то, кто заставляет рыдать, вместо того, чтобы быть тем, кто делает жизнь лучше. Светлее, легче. Кто-то… от кого хочется сбежать при первой возможности.

— Ладно. — Стал бубнить Эрен. — Ладно, Одетт, прости. Прости, я не хотел кричать, я не буду. Не плачь. Для меня очень важно, чтобы ты была рядом. Не как секс-кукла, я не знаю, как это выглядит в твоих глазах. Давай… давай, хотя бы, попробуем пожить вместе. Давай сделаем ремонт в твоей комнате, давай станем, я не знаю, как нормальная семья. И если у нас не выйдет — хорошо. Тогда можешь уйти. Но давай, хотя бы, попробуем. Здесь тебе точно будет лучше, чем в какой-то там общаге.

Он говорил искренне. Выглядел подавленным, иногда потерянным взглядом косился куда-то в сторону, и тут же закрывал глаза. Вытирал влагу со щек большими пальцами, затем скользнул руками вниз, пытаясь приобнять «сестру». Мужчина нервничал. Так сильно, так заметно, как не было, наверно, со дня приезда студентки в эту квартиру.

— Одетт. Милая. — Продолжал Андертест. — Мне жаль. Мне правда жаль. Прошу, позавтракай, и давай замнем это. Я обещаю, если у нас не выйдет ужиться вместе, я больше не буду мешать и держать тебя здесь. Хорошо?

Она отчужденно кивнула.

— Ну вот. — Молодой человек мягко улыбнулся, и осторожно, едва ощутимо поцеловал «сестру» в теплый лоб. — Поешь. А я отвезу тебя на учебу, потом, вечером, забиру. А в выходные… поедем по магазинам. Накупим тебе всего самого лучшего, будешь самой настоящей принцессой. — Улыбка становилась все шире и нежнее. — Я пойду приму душ, ты пока завтракай. Приятного аппетита. — Он медленно поднялся, и вновь вышел из светлой широкой кухни.

Одетт тяжело выдохнула. Конечно она кивнет, а что еще остается. «Пожить какое-то время вместе» — это сколько? День, два? Неделю? Месяц? Что-то подсказывало, что-то… предательски точило внутри, пульсировала мысль, мол, если остаться тут надолго, то уйти будет еще сложнее. Квартира «брата» превращалась в зыбучие пески, каждый прожитый час здесь заставлял завязнуть больше, еще больше. Эта трясина… теперь не позволит себя покинуть, если не ретироваться сейчас. Босые ноги мерзли, касаясь пола, но еще больше мерзли мокрые от нервов руки. Даже когда Андертест был добрым, девушка его побаивалась. Он не был стабилен. Лишь перманентно возбужден, нервничал, сжимал челюсти и кулаки.

Она была причиной этих эмоций. Но это не меняло того факта, что они её пугали. Мокрые ресницы слипались между собой, дрожали, студентка зябла, таращась на узоры бекона на белой тарелке. Нужно поесть, даже если аппетит пропал после их диалога. Поесть, просто для того, чтобы «брат» не приставал с едой.

Эрен тяжело выдохнул, глядя на серые, ободранные стены знакомого коридора. Сердце отчаянно билось внутри напряженного тела, успокоиться не получалось. Он очень часто все портил. Очень часто, слишком, хотя, можно ли испортить то, чего, по сути, нет? Их отношений не было. Вместо отношений — тонкая, слабая, едва колеблющаяся ниточка, которую видел только мужчина. За то, помимо ниточки, можно легко различить всполохи взаимной неприязни, вражды. Андертест всегда твердил себе, что её место под мостом, и строил связь исходя из этого убеждения. Просто однажды он… рехнулся, когда понял, что твердит себе про мост, а сам настойчиво толкает «сестру» к себе под одеяло, и импульсивно кричит ей, что её место там. У него под боком, под теплым одеялом, на милой, маленькой подушечке. «Сестра» родилась для него. Именно для него, только для него. Отдать ему свою невинность, а потом и сердце.

Но сейчас все внутри скрипело от осознания, что сердца, похоже, лишился он. Где-то потерял. Где-то забыл. А потом случайно увидел его у этой светловолосой девочки с враждебным взглядом. Оно ему давно не принадлежало, иначе он был бы спокоен. Жил бы спокойно, существовал спокойно, а не кричал бы. Не культивировал бы внутри себя ненависть, чтобы хоть как-то уравновесить эти больные чувства.

«Нам просто нужен шанс» — бубнил Эрен себе под нос. «Шанс. Мы идеально друг другу подходим. Мы будем счастливы. Я тебя любил, а ты… любила меня. Прости, что я трепал тебе нервы. Прости, что обижал. Унижал. Но вот, я перед тобой, и я прошу у тебя прощения. А они… они все мертвы. Никто из них нас не осудит».

Когда умерла мать Одетт, его никто не пригласил на похороны. Конечно, очевидно. Правда, Андертест знал, что это было за кладбище. Знал, и иногда даже порывался прийти туда с железной кувалдой, чтобы размозжить её гранитный крест ко всем чертям. Чтобы оставить от него только уродливые обломки, а затем плюнуть на могилу. Правда, молодой человек тут же себя останавливал, поджимал губы и говорил, что это бесполезная трата времени. Мертвым все равно, что делают с их надгробием. Мертвым плевать, кто ненавидит их погост.

Правда сейчас он, после того как отвез «сестру», с грустной усмешкой ехал совсем не на работу. Уныло смотрел, как стеклоочистители сносили прочь хлопья снега, как все сильнее светлело небо, теперь больше похожее на зимнее, чем на осеннее. Эрен не понимал, зачем это делал. Почему. Просто хотел, и все тут, при чем так сильно, что позвонил начальству и сказал, что не придет сегодня. Те легко его отпустили. С лучшим работником… обращались очень уважительно.

На соседнем сидении авто лежала совсем не кувалда. В коричневой бумаге стыл огромный букет красных роз, ароматных, нежных. Иногда мужчина на них неловко поглядывал, но чаще смотрел на дорогу, наблюдая, как городские высотки сменялись сперва частными домиками, а потом и вовсе густым лесопарком.

В какой-то момент он свернул с основной дороги. Снег на асфальте не таял, но на нем оставались темные следы от автомобильных шин. Скрипели скелеты деревьев вперемешку со старыми раскидистыми елями. Вскоре впереди показались кованные приоткрытые ворота.

Самое крупное городское кладбище открыто практически каждый день для всех желающих. Кто угодно мог прийти, найти среди многих гранитных плит свою и пообщаться с почившим родственником или другом, вот только сейчас тут было предательски пусто. Возможно, сюда не ездили рано утром. А, возможно, на самом деле люди не очень-то любили кладбища, и отпускали умерших быстрей, чем можно ожидать.

Андертест ощущал странный коктейль эмоций. Нервозность, стыд. Печаль. Словно шел на встречу с живым, теплым человеком, а не с камнем на котором будет скупо вырезано нужное имя. Припарковав машину, он взял букет, и вылез наружу.

На голову сыпал снег. Оседал на черном пальто, оставался на волосах, и никак не хотел таять. Мужчина тут же его смахнул, и двинул вперед, со скрипящим визгом приоткрыв кладбищенские ворота.

Много крестов. Целое поле крестов, памятников, золотистых табличек с именами. Многие из них явно иногда протирали, а многие никто не трогал так долго, что они уже покрылись огромным слоем пыли и грязи. И в нем неумолимо прорастал скупой мох, который сейчас засыпал осенний снег. Всю землю вокруг засыпал снег, полчище лежащих под землей мертвецов сковывал внезапный сильный мороз. Молодой человек пытался представить, сколько людей здесь находится в вечном сне, и не мог. Очень много. Несравненно много.

Он медленно бродил среди чужих могил. Имя, имя, еще имя. Знакомой фамилии нигде не попадалось, и руки от волнения мерзли все сильнее. Однако, в какой-то момент Эрен все же, остановился. Остолбенел, уставившись на скромный приземистый крест.

Здесь много лет покоилась мать Одетт. Почему-то мужчина очень стыдливо прикрыл глаза, словно она знала все, о чем он думал. Знала, что хотел приехать с кувалдой. Очень давно. Он осторожно положил букет прямо возле креста, и его тут же стал засыпать снег. Волнение не отступало.

«Спасибо» — выдавил из себя Андертест, глядя на имя. «Спасибо за дочь. Спасибо, что она у меня есть. Я счастлив, что вы не стали делать аборт, счастлив, что она выжила. Простите, что не стал для нее нормальным братом. Простите, что не сумел стать… другом. Но я вам клянусь, я стану лучшим мужем, о котором она только могла мечтать. Спасибо… что вы есть. Спасибо, что вы жили. И простите меня».

Он медленно развернулся и пошел прочь. Кладбищенская тишина сгущалась, снегопад усиливался.

Он приходил вместе с первым снегом

Назад он ехал в расстроенных чувствах. Сумбурных, странных, плотно стискивая руль. Перед глазами все еще стояли высокие кованые воротины, кожа рук помнила их холод, а в голове эхом отдавался тихий скрип. Мужчина чувствовал, словно избавился от кучи камней, которые душили, лежа на его холодной, пораженной пневмонией груди. Теперь пневмония постепенно ушла в прошлое, осталось сбросить весь этот тяжкий, мелочный груз, который тяготил его долгие годы. Груз обид, ненависти, злобы. Груз, который мешал раскрыть руки, и обнять Одетт, когда она впервые пришла к нему в квартиру. Впервые посмотрела ему в глаза.