Ольга Сурмина – Некровные (страница 41)

В какой-то момент за спиной раздался голос, который было стыдно и страшно слышать. Одетт съежилась, брови угрюмо поплыли вверх, тут же начинали мерзнуть вспотевшие ладошки.

— Мисс Андертест? Я названивал вам все утро. Что-то случилось?

— А, ну. — Та неловко обернулась, правда лицо из испуганного тут же становилось удивленным. — Названивали? У меня… нет ни одного пропущенного от вас. Наверно, глюк сети.

Мужчина в кипенно-белой рубашке сложил руки на груди, чуть поджав губы. Блики белых ламп скользили по стеклам его очков, такие яркие, что глаз за ними рассмотреть не получалось. Как он смотрит? Разочарован? Зол? Девушка проглотила ком.

— Понятно. — Бертлен тяжело вздохнул. — Так что? Почему вас не было утром? Проблемы со здоровьем?

— Нет. Я в порядке. — Она с грустью покачала головой. Ну и что сказать? В голове предательски пусто, а секунды шли, преподаватель ждал объяснений. Хоть каких-нибудь. — Я… поссорилась с братом. Понимаю, объяснение не очень, но… зато это правда.

— Вот как. — Казалось, молодой человек оттаивал. Его вполне устроил такой ответ. Возможно, устроил даже больше, чем если б то были слова о здоровье или сломанном будильнике. — Сложно существовать в ситуации, в которую вы попали. Я помню ваш рассказ, и помню, что обещал помочь. Собственно, поэтому я вас так ждал, и пытался утром с вами связаться.

— Поэтому? — Сердце внезапно поднялось к горлу.

— Да. — Бертлен улыбнулся. — У меня к вам предложение. В университетском общежитии освободилась комната, и, в общем, я могу застолбить её для вас. Съедите от назойливых родственников, возьметесь за учебу. От назойливого… брата. — Почему-то мужчина чуть скривился на этих словах. — И будете помогать мне с работами студентов, вместо того, чтобы таскать ведра с грязной водой. Ну? Что скажете?

— Господи. — По спине поползли ледяные мурашки, ладони сами сжимались в кулаки. — Конечно. Господи. Конечно. Спасибо, спасибо вам!! — Не помня себя, Одетт кинулась на учителя с объятием, обхватив того за талию, но тут же взяла себя в руки, и со стыдом отстранилась. Бертлен, на мгновение, потерялся, затем тихо засмеялся себе под нос.

— Простите. — Студентка потупила глазам.

— Ничего страшного, мне даже приятно. — Он игриво склонил голову в сторону. — Если у вас сейчас окно, могу проводить вас до общежития, показать комнату.

— Да, я могу, я могу сейчас пойти. — Она активно закивала.

По жизни ей везло очень несчастно. Мать умерла молодой, оставив дочь сиротой. Единственное большое везение заключалось в том, что её не бросил отчим, но в остальном… с друзьями как-то не везло, первая нормальная подруга у Одетт появилась только в университете. Молодой человек, в которого она была влюблена многие годы, озлобился на нее и не хотел считать даже за сестру, что уж говорить об отношениях. Разрушил, растоптал. Университет тоже никогда не был убежищем из-за Мэтта, который положил на девушку глаз в самом плохом смысле. Денег вечно не было, а работа адски утомляла и заставляла болеть спину.

Казалось, следующим большим везением на жизненном пути стал Ллойд Бертлен. Вытащил из ямы неуспеваемости, предложил нормальную подработку, от которой не будет грыжи к тридцати годам, и теперь, вот, был готов обеспечить жильем. Комната в общежитии, хотя пару недель назад студентка не могла мечтать даже о кровати там. Своя собственная комната, где точно будут окна, а еще мебель помимо старой кровати и огромного одинокого шкафа.

Предел прочности

Вот только импульсивная радость быстро сменилась сперва замешательством, затем страхом. Причем страхом такой силы, что подкашивались колени, а на подходе к дому приходилось делать чудовищное волевое усилие, чтобы совершить следующий шаг. Может, вовсе ничего ему не говорить? Может, тихо взять свои скромные тапочки, пару футболок, и просто сбежать?

А что если «братик» заявится в университет после такого финта? Конечно заявится. И не факт, что будет лучше, нежели если сказать ему заранее.

Смеркалось. Не потому, что пары были допоздна, а потому, что не хотелось идти домой. Студентка бесцельно сидела в библиотеке, бродила по коридорам после того, как профессор Бертлен показал ей комнату и вновь вернулся на лекции.

Самую лучшую в мире комнату. Достаточно просторную, с деревянной кроваткой, шкафом и письменным столом возле окна. Мечта любого ученика, который не имел своего жилья. Мечта, которую Андертест вряд ли разделит.

На бесконечных лужах трескался первый хрупкий лед. Кусками плавал в грязной воде, пока не был раздавлен шинами проезжающих автомобилей. Все-таки в летних джинсах было холодно, ветер их продувал, а грядущие заморозки заставляли нервничать. Так ли будет тепло, если просто надеть под них колготки? Неужели принять предложение пугающего злобного Эрена — умно?

Через пару минут девушка уныло вошла в подъезд, ощущая биение собственного сердца на кончиках пальцев. Ноги отяжелели, позвоночник клонился к бетонным ступеням. Из-за нервозности хотелось сутулиться, прятать лицо, хотелось… исчезнуть. Как и всегда с тех пор, как в её жизни появился Андертест младший. Квартирный ключ скользил в потных ладонях. Дыхание учащалось.

Одетт медленно провернула его в замочной скважине. Щелчок, еще щелчок. Тихий скрип, и перед глазами вновь возник привычный ободранный коридор с покачивающейся на сквозняке жуткой лампой.

Во тьму этого коридора тут же вышел мужчина в привычном халате. Сквозь мрак как всегда было невозможно разглядеть его лица, студентка прищурилась, но тут же вздрогнула. Ветер захлопнул за ней входную дверь.

— Почему не позвонила? — Раздался тихий хриплый баритон. — Я бы тебя забрал.

— Хотелось прогуляться. Пройтись. — Девушка пыталась звучать уверенно, вот только голос дрогнул на последнем слоге.

— Пройтись? — Казалось, она практически ощущала, как «брат» поднял одну бровь. — В своих летних штанах?

— Там нормально. — Одетт сжала кулаки. — Все нормально. — Руки нервно расстегивали ветровку, вешали её на железную вешалку.

— Прими горячий душ. Любой иммунитет имеет предел прочности, и твой, и… мой. — Он стал медленно подходить, засунув ладони в карманы халата. Чуть раскачивались силуэты прядей темных волос, иногда можно было заметить, как случайно поблескивали светлые глаза. — Идем в душ.

В какой-то момент Одетт уткнулась зрачками в его грудь. По спине пополз мерзкий холод, сердце от неадекватного, дикого темпа начинало болеть. Стоит. Внимательно на нее смотрит, разглядывает лицо. Влажные из-за осенней мги красные щеки. Слышит, как она дышит. Слышит… каждое неловкое движение, каждую попытку взять себя в руки.

Нужно что-то ему сказать. Хотя бы: «дай пройти», или вроде того, но язык словно присох к нёбу. Впервые студентка боялась его так сильно. Впервые, и все потому, что нужно было выдать: «я съезжаю. Прощай».

— В чем дело? — Мужчина склонил голову в сторону. — Что-то случилось?

— Нет. — Девушка проглотила ком. — Просто задумалась.

— После того, что между нами было, ты стала меня бояться? Думаешь, вернешься домой, а я на тебя накинусь? — Он улыбнулся. Она не видела этой улыбки, но чувствовала кожей. Кончиками волос.

Опять не получалось выдавить из себя хоть какой-нибудь ответ. Несколько секунд молодой человек ждал, затем бесшумно наклонился и продолжил:

— А я накинусь. Я очень скучал. — В тот же момент стальные руки схватили её чуть выше локтей, чужое дыхание обожгло холодные от нервов губы.

Поцелуй. Тяжелый, резкий, от которого пульс замер на несколько секунд, затем начал биться с новой силой. Студентка попятилась, но тут же ощутила спиной прохладу двери. Глаза раскрывались, закатывались сами собой, после чего… влажнели. Дышать становилось сложно, во рту ощущался влажный горячий язык.

— У меня тоже есть предел прочности. — Прохрипел Андертест, оторвавшись от женских губ. — Я понимаю. Я… все понимаю. Я — не самый лучший человек. Но дай нам шанс. Нас столько связывает, что мы заслужили шанс.

Вновь поцелуй. Такой силы, что подкашивались, дрожали колени. Все внутри опускалось, стыло, вязло в оцепенении, как в болоте.

— Мы идем в душ, я помогу тебе помыться. Второй раз… тебе точно понравится.

— Что? — Только и сумела выдавить Одетт, ощущая дикий тремор от шока, страха, и… чего-то еще. Чего-то, от чего становилось стыдно, злостно, больно за саму себя.

Он взял её за руку и, словно тряпичную куклу, повел к ванной. Студентка спотыкалась на ходу, слыша лишь собственное дыхание и звон в ушах.

Предел прочности. У нее, наверно, тоже есть такой предел. Только где? Когда-то ей казалось, что этот предел вылился ей на ноги куриным супом. А еще раньше она считала, что хрустнул вместе с рукой после падения на луже масла. Разбился на осколки окна в широкой спальне с одинокой кроватью. Где предел дуры, карикатурной терпилы?

Может, ей просто хочется думать, что он есть, а на самом деле его нет?

В темноте по щекам ползли слезы, которые Одетт никак не могла объяснить. Что это? Слезы страха? Боли, обиды? Усталый, горький реквием по чувству собственного достоинства? Ведь нужно иметь достоинство, чтобы, несмотря на режущие раны глубоко внутри встать, и дать этому уроду пощечину. Дать пощечину, несмотря на чувства, на мечты о нем. Больно, когда он целует. Кусает за губы, держит холодными стальными пальцами.