Ольга Сурмина – Некровные (страница 40)

…который откуда-то знал, что Эрен — налоговый инспектор. Эта мелочь царапала мужчину, хотя Одетт, в общем-то, просто могла о ней рассказать, вот и все. Вот и весь секрет. И все равно покоя не было. Даже если рассказала, этот умник, зачем-то, запомнил. А если не рассказывала… все еще более странно.

«Бесишь ты меня, профессор» — прорычал Андертест себе под нос, удаляя пропущенные звонки, стоя в холодном темном коридоре. Затем он пару секунд подумал, и внес номер в черный список. «Звони теперь, хоть обзвонись. Студенты не обязаны перед тобой отчитываться за прогулы, своенравный мудак».

Эрен ненадолго растворился в своей комнате, а после вышел оттуда уже завязывая халат. На лице уже была максимально добрая улыбка, на которую он только был способен. Молодой человек чуть потоптался в холле, и вновь зашел к «сестре».

Та уже оделась. Нервно натягивала носки на холодные бледные ноги, иногда с опаской смотрела вокруг, словно в комнату должен вот-вот зайти ни «брат», ни кто-то вроде мужа, ни даже друг, а маньяк, психопат или монстр. Когда девушка увидела в дверном проеме силуэт — опять слегка вздрогнула, проглотила ком и тут же нахмурилась. Она пыталась не показывать слабость. Слабость страха, неуверенности, невозможности дать сдачи. Если Андертест вдруг захочет сделать что-то такое, что случилось вчера вечером, Одетт ничего не сможет с этим сделать. Совершенно ничего, любой её удар покажется ему детским, но вот оскорбление, которое нанес бы ему этот удар, Эрен не стал бы терпеть. Заломил бы руки, и…

После этой ночи все изменилось. Нет больше «брата», который её ненавидит. Есть мужчина, который не против здесь и сейчас заняться с ней сексом. Который… хочет заняться с ней сексом, просто идет на уступки. Почему-то. Может, горят остатки совести, а, может, у него просто такое настроение после ночи с девственницей. А завтра будет другое. Настроение… заломить руки и повторить. Потому что можно.

Он молча протянул ей телефон. Студентка кивнула, затем не глядя сунула его в карман узких джинсов.

— У тебя это единственная одежда? — Как-то странно спросил молодой человек, рассматривая внешний вид своей сожительницы. — Джинсы, имеется ввиду. Я все время их на тебе вижу.

— На данный момент да. — Та опять враждебно нахмурилась.

— И сейчас ты собралась в университет? — Эрен нахмурился в ответ.

— Да.

— Нет. — Послышался тихий вздох. — Просто нет, это никуда не годится. Зима близко. Будешь ходить в летних штанах зимой? Считаешь, новые почки стоят дешевле зимней одежды? Одетт, ты сегодня итак опоздала. Давай посвятим этот день тебе. Выберем теплых вещей, чтобы ты не мерзла, когда начнутся настоящие морозы. Купим что-нибудь такое, чем ты сможешь хвастаться перед однокурсницами. — Улыбка становилась искренней.

Он хотел позаботиться. Хотел… сделать приятно. Пытался вылезти из обрала пугающего, ненавидящего «брата», который наверняка прочно закрепился в голове юной сожительницы. А еще хотел попросту вместе провести время, ведь они никогда его так не проводили. Казалось, дыру, которая меж ними зияла, можно хотя бы попытаться забить деньгами и подарками. Думать о том, что человек плохой сложно, когда этот человек купил тебе самые красивые кожаные перчатки, самые модные фирменные рубашки, юбки, брюки, и какое-нибудь светлое пальто с меховым воротником, или шубу. Или дизайнерское пальто.

— На зиму я буду надевать под них колготки. — Ответила Одетт, глядя куда-то в сторону. — Душ принять не успеваю, пойду так. Мне очень нужно в университет, меня, наверно, потеряли.

— Ты что, меня не слышала? — Эрен прищурился. — Опоздание уже случилось. Проведи этот день со мной. Купим тебе нормальной одежды, а не колготок под старые уродливые джинсы.

— Они не уродливые. — Уголки губ поползли вниз. — Они мне нравятся.

Андертест тяжело вздохнул. Вместо того, чтобы вылезти из неприятного образа он, казалось, заталкивал себя туда еще больше. Ненамеренно, но заталкивал, и ничего не мог с собой поделать. Осознание сказанного приходило на пару секунд позже, чем слова срывались с языка. Опять расстроил, с пустого места, хотя пытался предложить что-то приятное. Просто бинго неудачника.

— Извини. — Он опустил глаза и покачал головой. — Извини. Ладно. Они… они нормальные. Правда. Просто меня коробит тот факт, что тебе не в чем ходить.

— Спасибо. — Тихо ответила студентка. — Правда. Спасибо. Но мне… очень нужно в университет, а так… может, может на выходных. Ладно?

— Я отвезу тебя. — Вновь раздался сиплый вздох. — И забиру. Во сколько ты заканчиваешь?

— Пока не знаю. — Она растерянно пожала плечами. Явно не хотела отвечать, но приходилось. — Я… я позвоню.

— Хорошо. Я буду ждать твоего звонка. И ловлю на слове, как наступят выходные, купим тебе… всякого разного. — Эрен попытался улыбнуться, затем медленно подошел, и приобнял стоящую посреди комнаты «сестру». Та просто стояла. Руки недвижимо висели вдоль туловища.

«Со временем все наладится» — стучало в голове. Он очень хотел в это верить. Очень. Ведь любые отношения можно привести в норму, если сильно постараться, так?

Так?

Она так и не могла понять, что чувствовала. Шок, наверное. Шок, обиду, стыд, боль. Голова все еще не до конца осознавала, что это случилось. Что мужчина, о котором она с детства мечтала… сделал это. После всего, что между ними было. Просто взял, и сделал, этот факт не умещался в хрупкое миропонимание одной юной девочки.

И эти воспоминания безбожно выползали наружу, пускали корни, скользили перед глазами, как немое кино. Перед ней Эрен разделся. Перед ней… тяжело дышал, ухмылялся, наваливался, лез. Даже в самых пошлых старых фантазиях Одетт не представляла себе все так. Представляла, что он, как принц, принесет ей букет. Потом они будут долго-долго гулять, держаться за руки, а потом, однажды… Андертест выключит свет и останется с ней на ночь. Будет осторожно целовать, спрашивать разрешения.

Нет. Фантазии не были похожи на реальность. Эрен из фантазий — плоская картонка, плохая, вылизанная пародия на самого себя. Возможно, все это время девушка любила эту пародию. Мечтала о ней, а не о грязном «брате» с тяжелым взглядом и сбитым, похотливым дыханием.

Нет. Она мечтала о нем. И всякий раз нервно облизывала губы, когда вспоминала резкие прикосновения, которые наверняка оставили на коже синяки. Всякий раз краснела и щурилась, потому было тошно от себя. Докатилась. Поставила себе цель уехать, забыть его раз и навсегда, потому что нельзя прощать людей, которые над тобой издевались. Нельзя прощать тех, кто смаковал твою боль. Нельзя. И все равно Одетт о нем думала, вспоминала, оттого было тошно. Как таких людей называют?

Бесхребетные? Мазохисты? Бестолковые идиоты? Всепрощающие дуры?

Девушка усмехнулась. На самом деле ей не хотелось прощать. В душе кипела смола такой черноты и такой горечи, что теперь хотелось только представлять, как после слов об отношениях она поднимает на «брата» зрачки, и говорит: «знаешь, я уезжаю, завтра. И я безмерно этому рада. Хорошо, что ты поправился. Будь здоров и прощай».

Она мечтала услышать от него предложение быть вместе. Мечтала услышать… слова любви. Но однажды все изменил куриный суп. Пресловутый куриный суп, красные волдыри на пальцах, следы, ожоги на ногах.

«Вот бы к тебе кто-то так же относился, 'братец» — шептала девушка себе под нос. «Вот бы кто-то изо дня в день тебя унижал, мешал с грязью, а потом ухмыльнулся и предложил быть вместе. Наверно, ты бы очень обрадовался. Да? Нет? Интересно, почему?».

«Мой принц на самом деле — насильник и жестокий садист, которому нравилось упиваться моей болью. И, вот, он внезапно решил быть со мной. Сегодня он мне улыбается, а что завтра? Придет в плохом настроении и даст пощечину? Лучше уж изменщик, чем такой. Нет… лучше быть одной, чем с таким. Да, я его любила. Но эта здоровая дичь, со временем, пройдет» — она сжала кулаки.

Скрипнула входная дверь университета. За спиной остался шорох, скрип ободранных деревьев. Иногда доносились всплески проезжающих по лужам машин. Одетт напряженно выдохнула и зашла в широкий каменный холл, освещенный тусклым пасмурным светом.

Это напряжение сошло очень быстро, когда в аудитории девушка увидела, что Мэтта, почему-то, не было на месте. Его стул пустовал, а одногруппники поглядывали на освободившееся место каким-то ленивым равнодушным взглядом. «Ну ладно, может, у него ангина, осень же» — мельком подумала девушка. Эрнесты тоже не было, и вот это уже удручало.

Пары профессора Бертлена пришлось пропустить из-за лишнего сна и спальных споров с Андертестом, на которые едва хватило сил и решимости. Позвонить учителю студентка так и не позвонила, оттого теперь стало страшно попадаться ему на глаза. Почему-то очень не хотелось видеть его разочарованный, пустой взгляд. Обещала же догонять, чтобы не набирать долгов.

Без Мэтта намного легче дышалось. Никто не орал в спину: «эй, Клювик!». С одной стороны, однажды можно было бросить все, и просто сменить время посещения занятий, но не было желания отказываться от удобных для себя часов из-за какого-то парня, который возомнил, что всерьез имел тут какую-то власть.

Казалось, за окном с каждой секундой становилось все более пасмурно. Асфальтовые облака сгущались, темнели, спасал лишь свет враждебных электрических ламп. Они похожи на те, что висели в больнице, бросали на пол коридоров белые холодные блики, слегка ослепляли, заставляли щуриться, или же угрюмо таращиться в пол, чтоб глаза не болели от света. В аудиториях было намного темнее, но уютнее, нежели в бесконечных холлах.