Ольга Сурмина – Некровные (страница 27)
Мужчина пожал плечами. Затем как-то внезапно напрягся, сам отступил назад, и ухмылка на лице стала превращаться в нервную улыбку.
— Я у себя. Если буду нужен — стучи, — Эрен быстро развернулся и через пару секунд скрылся за дверью своей комнаты, оставив студентку в недоумённом, шокированном молчании.
Только во тьме своего личного пространства он смог, наконец, выдохнуть. Молодой человек прислонился к холодной стене рядом со входом, зажмурился и поднял голову.
«Ни черта не поняла. Она ни черта не поняла, а я — извращенец. Я — невменяемый извращенец, иначе не скажешь. У меня просто полностью съехала крыша».
Андертест раскинул в стороны полы тёмного халата, нервным рывком запустил руку в трусы, затем достал оттуда до боли напряжённый половой орган с заметными венами и прозрачной каплей возле уретры, которая чуть поблёскивала в сумерках. Большой палец тут же начал скользить по стволу, массировать, указательный ощутимо надавливал на уздечку. Тут же вновь послышался хриплый выдох.
Он мог называть себя как угодно: извращенцем, больным. Но, несмотря на это, ему всё равно нужна была разрядка. Нужна была гораздо больше, чем счастье оставаться хорошим перед самим собой.
Рай
Она понятия не имела, кто её биологический отец, знала только, что не мистер Андертест-старший. А ещё знала, что это был мужчина, сильно старше её матери. У них был короткий, импульсивный роман, а потом тот самоликвидировался, как только узнал о беременности своей партнёрши. Произошло это так быстро и импульсивно, что несчастная женщина ещё долго звонила своему любовнику, силясь понять, где он и почему беременность его так напугала. Возможно, у него, как и у мистера Андертеста, была семья на стороне. А возможно, он просто очень боялся ответственности.
Андертест-старший был счастлив, что та, к кому он испытывал симпатию, осталась, наконец, одна. Плевать, что беременна. Плевать, что не его ребёнком. Главное — что одна. И в будущем положении одинокой мамы она вряд ли будет торговаться и отказываться от стабильной материальной помощи.
Ему было плевать, что он сам давно женат и имел сына.
Одетт потрясла головой и сжала кулаки. В минуты отчаянной боли она мечтала найти биологического отца. Может, тот захотел бы с ней познакомиться? Или… мог бы чем-нибудь помочь? Но потом вспоминала, что этот мужчина бросил её мать как раз из-за беременности, — и раздражённо себя одёргивала. Ему не нужны были дети. Он хотел просто классно провести время. Ни тогда не нужны, ни, наверняка, почти двадцать лет спустя — тоже.
— Как ваше самочувствие? — осторожно спросил Бертлен, склонившись над ученицей. Та рефлекторно вздрогнула и нервно заулыбалась.
— Порядок, — она перевела взгляд на листья за окном, которые отчаянно желтели в последние дни, отрывались от своих ветвей и взмывали в сизое небо.
— Вы выглядите довольно подавленно, вот я и спросил, — стёкла очков слегка мерцали из-за тусклого искусственного света. Сегодня у него опять не было других студентов, отчего девушка нервно ёрзала и сжимала кулаки.
Лучшее время, чтобы начать сближаться — даже без платья. Лучшее, правда, она что-то продолжала ёрзать и таращиться в тетрадь с конспектами, вместо того чтобы смазливо улыбаться, глядя ему в глаза. Флиртовать попросту не получалось, несмотря на то что Одетт себя настраивала. Настраивала — и сейчас упрекала за гробовое молчание и глупую улыбку.
Пустую аудиторию освещал слабый свет одной-единственной задней лампы. Цветы на окнах не цвели, слыша постоянные крики перелётных птиц и видя за стеклом хмурые облака. Пахло мелом, сквозняком и, казалось, какими-то орехами. Фисташками?
— Устаёте на работе? Может, вам сменить деятельность? — продолжил учитель, вскинув брови. Он часто по инерции закатывал и без того подкатанные рукава серой рубашки, иногда отряхивал хлопками руки, и меловой порошок летел на неформальные чёрные брюки.
— Сменить? — студентка понуро уставилась куда-то в сторону. — Работать уборщицей удобно: мне не нужно никуда ходить после универа. Просто всё помыл — и пошёл домой. Да, я устаю, но как без этого? У любого выбора есть издержки.
— Ну… — молодой человек вздохнул. — Впрочем, я мог бы предложить вам работать со мной. Мне бы не помешал ассистент для выполнения простой механической работы — проверки работ учеников на плагиат путём прогонки через соответствующие ресурсы. Ещё там мелкая бумажная волокита, составление расписаний и всё прочее.
— Вы предлагаете мне работу? — девушка вытаращила глаза.
— Ну да, — он улыбнулся. — Платить буду побольше, чем платят уборщицам у нас. Правда, иногда работу придётся брать домой. Ну? Что скажете?
— Спасибо, — только и выдавила из себя Одетт, которая понятия не имела, зачем молодой преподаватель взялся ей помогать. — Правда, спасибо. Я… только недавно вернулась на учёбу. Не знаю, чем я заслужила такое доверие, но… я приложу все силы, чтоб вас не подвести, — она решительно кивнула.
— Ну вот и славно, — мужчина улыбнулся ещё шире, чуть склонив голову в сторону.
Какая-то невообразимая удача. Аттракцион невиданной щедрости. Учитель настолько ей доверяет, что предложил иметь дело с работами других учеников. Предложил… поработать с ним — оттого ноги подкашивались то ли от страха, то ли от напряжения. Если подумать, это было довольно странно. Но омрачать подозрительными мыслями такую удачу совсем не хотелось.
Обещала себе с ним сблизиться. Однако профессор Бертлен справлялся со сближением сам — и куда лучше неё. Оттого внутри необъяснимая нервозность перемешивалась с радостью. Вроде бы всё хорошо, но… но. Разве такой, как Ллойд, не должен подозревать всех в попытке подмазаться? Разве не должен сторониться, поджимать губы — так же, как он это делал на своих обычных парах? Он держал там дистанцию, а здесь, тет-а-тет, эта дистанция таяла, как на рассвете таял утренний туман. Трескалась субординация, авторитет размывался случайным панибратством.
— А как чувствует себя ваш брат? — вдруг спросил Бертлен, отворачиваясь к доске. — Как вам с братом… живётся?
— Ну… — Одетт замялась. Она понятия не имела, как отвечать на этот вопрос. С одной стороны, хотелось дежурно ляпнуть: «Всё нормально». А с другой… хотелось вывалить в диалог хотя бы часть своих чувств. Может, добрый учитель сходу скажет, что сможет помочь с комнатой — и больше ни о чём не придётся переживать. — У нас натянутые отношения. Очень.
— Да? А в чём дело? — как-то уж слишком дружелюбно спросил мужчина.
— До этого мы вместе не жили, — студентка сжала кулак. — А теперь я осталась без дома и была вынуждена переехать к нему. Ну и, в общем, «единокровный брат» меня терпеть не может, — она вздохнула. Наверное, широкой публике стоит транслировать родство — а то мало ли что. Могут поползти нехорошие слухи.
— Единокровный брат? — учитель удивился. Правда, удивление тут же сменилось привычной мягкой улыбкой. — Жаль, что вы вынуждены жить в изматывающей атмосфере. Может, я мог бы как-то вам помочь? — последние слова он говорил как-то странно, через скользкий прищур.
— Помочь? — сдавленно переспросила Одетт, раскрыв глаза. — Ну вы же… вы же не можете разрешить мне ночевать под партой, так ведь? — Лицо перекосила нервная улыбка. Руки мёрзли и сжимались в кулаки, сердце неадекватно быстро забилось, удвоив свой ритм.
— Нет, это исключено, простите, — он как-то странно посмотрел в лицо своей ученицы. — Но знаете… я подумаю, что можно сделать. Быть может, я смогу вам помочь и предоставить пару альтернативных вариантов.
— Правда⁈ — она подавилась воздухом. — Спасибо!! Спасибо вам огромное, мистер Бертлен!!
Иногда под коркой возникает внезапное отвращение. К еде, к предмету, к человеку. Это отвращение нельзя объяснить рационально — оно просто есть, и всё. Изводит, раздражает, мешает жить. Но как мерзко однажды понять, что это отвращение вызывает сильную, неконтролируемую эрекцию, а затем — приступ фантазий, которых быть не должно. Тягостных фантазий. Отвратительных. Жестоких. Наедине с собой, лёжа в пустой холодной комнате, этим отвращением можно начать упиваться. Можно начать его смаковать, держа в руках набухший от возбуждения член.
Но рано или поздно любой, даже самый пьянящий импульс сходит. И вместо того чтобы постараться его больше не вызывать… хочется повторить. Даже если в голове пульсирует слово «стоп», — хочется вновь его вызвать. Как-нибудь. Например, предложить массаж. Или пощекотать.
Однако, раз за разом, чтобы ощутить больше, нужно поднимать дозу. Сперва — просто кидать какие-то мерзкие фразы. Потом — приблизиться. Потом — наклоняться, касаться. Потом… трогать. «Я не извращенец» — всё время стучит в висках. Правда, с каждым днём в это верится всё меньше и меньше.
Хочется увидеть больше. Хочется потрогать там, где нельзя.
В потоке мыслей одну за другой сменяли друг друга низкие провокации:
«Ты что, стесняешься переодеваться при брате? Серьёзно?»
«Зачем ты запираешься в ванной? Хочешь, чтобы я снова выбивал дверь, или что? Расслабься, я не буду смотреть».