Ольга Сурмина – Некровные (страница 20)

— Я сам разберусь, что мне делать, — рявкнул «брат» и, разувшись, резко прошёл мимо. Вновь кашлял в рукав, что-то бормотал себе под нос, затем через пару секунд громко хлопнул дверью своей комнаты, отчего Одетт вздрогнула.

«Токсик вернулся», — обескураженно прошептала она себе под нос. — «Больной. Да уж».

Теперь, что бы ни происходило, девушка всё время прислушивалась. Нервно косилась на дверь, ежилась, вздыхала. Даже аппетит пропал — она быстро пожарила себе пару сосисок, затолкала в рот, потом долго сидела на кухне, глядя в пол. Иногда ей казалось, что раздавался тихий кашель — сдавленный, будто молодому человеку было неловко кашлять. Неловко от того, что болезнь брала над ним верх.

Эрен всегда думал, что он самый сильный. Бегает быстрее всех, прыгает выше всех, поднимает самый тяжёлый вес. Выше всех. Умнее всех. Теперь, когда тело сразила болезнь, он больше не мог назваться самым сильным. Просто человек. Один из всех прочих. Человек со своими слабостями и со своей болью. Осознавая это, студентка нервно ёрзала на стуле. Убеждение в собственной исключительности однажды заставит страдать — неважно, физически или морально. Ей не хотелось, чтобы он страдал. Даже если Андертест был самым мерзким человеком по отношению к ней.

До конца дня Одетт бродила, как в тумане, не в силах унять нервозность. Ладони влажнели, а каждый звук, похожий на кашель, заставлял вздрагивать. С грустью она понимала, что если вновь вызовет скорую, то мужчина просто откажется от госпитализации. А потом будет срывать на ней злость за самодеятельность.

Не спалось. За окном завывал ветер, шелестела плёнка на окнах, вздувалась то в одну сторону, то в другую. Сердце часто билось под грудью, дышать становилось сложно. Девушка ворочалась и вскакивала всякий раз, когда слышала кашель. В какой-то момент он послышался особенно сильным и протяжным, отчего она вскочила с кровати и, стиснув зубы, помчалась в комнату к «брату». Не выдержала, всё-таки. Даже если он пошлёт — ну и плевать. Зато останется жив. Зато не задохнётся в своих хрипах.

Его комната была куда шире, чем комната студентки. Дорого обставленная, красивая, широкая, хотя в ней явно ещё не хватало техники — например, отсутствовал телевизор. В темноте Одетт рассматривала чёрные силуэты мебели, раскрытые шторы, что качались на окнах. Видела ворочающегося на постели мужчину, который пытался привстать, чтобы что-то сказать.

— Тебе кто позволял ко мне вламываться? — сдавленно зарычал он. — Пошла нахер отсюда. Пошла нахер, или я тебя вышвырну.

— Эрен… — Она проглотила ком и тяжело выдохнула. — Я сейчас уйду. Что тебе прописал врач? Давай я схожу в аптеку, куплю. Тебе ночью может стать хуже.

— Хочешь из меня денег вытянуть? А не покатиться бы тебе к чёрту, сестричка? — Молодой человек вновь тяжело закашлялся. Угрожал, что вышвырнет, но даже привстать с кровати ему явно было тяжело.

— Хорошо, — девушка прищурилась. — Давай так: я куплю, что тебе надо, а потом ты мне отдашь. Чтобы ты не думал, что я пытаюсь развести тебя на деньги. Устроит? — Она раздражённо поджала губы. Мужчина замолчал, явно подозрительно глядя сквозь ночь на свою внезапную гостью.

«Молчание — знак согласия», — подумала Одетт и быстро вышла из комнаты. И так спала в футболке и штанах, чтобы не умереть от холода, а теперь просто стала натягивать на футболку ветровку. Чуть встряхнулась, застегнула её и пошла к коридору. Не включая свет, студентка начала рыться в карманах плаща «брата», быстро достала оттуда сложенные вчетверо рецептурные листы, затем, едва не бегом, вышла из квартиры.

Хотя бы не было дождя. Затылок до сих пор побаливал, но относительно сухой асфальт всё равно позволял бег, несмотря на эту боль. Не хотелось оставлять самоуверенного токсичного соседа надолго одного. Если ему станет хуже именно тогда, когда Одетт отойдёт, эта ночь может закончиться очень плохо. Настолько плохо, что даже думать о таком было страшно.

Одинокие фонари освещали ночную ветреную улицу. Их тусклый свет скользил по лавкам, круглым пятном ложился на чёрный асфальт. На мрачном небе не было ни одной звезды — оно едва не сливалось с окрестными зданиями. К счастью, круглосуточная аптека находилась не так далеко.

«Последние деньги на тебя трачу, ублюдок», — рычала студентка себе под нос, хотя в душе не было злости. Лишь беспокойство, тревога, страх. Пальцы ног и рук мерзли, но руки можно было спрятать в карманы. Ветер поднимал в воздух короткие волосы — теперь они стояли торчком, как у парня. Ниоткуда не доносился говор, пьяные крики или сигнализация автомобилей. Гудел ветер — этот звук застревал в ушах, перебивал все прочие. Хотя, может, их вовсе не было.

Довольно скоро показалась тусклая зелёная вывеска с чашей и змеёй. Одетт быстро вошла внутрь, в узкое, светлое помещение с плиткой на полу. Вокруг стояли прозрачные витрины с бесполезными БАДами, медицинской утварью и пастилками от кашля — такими же бесполезными, как и большинство БАДов, но зато вкусными. Она нервно подошла к кассе и положила туда лист с рецептом и документы медицинской страховки. Без них лекарства стали бы неподъёмными. По крайней мере, для студентки — точно.

Фармацевт с ленивым, усталым видом взяла бумаги, затем ушла вглубь аптеки. Через пару минут появилась вновь, держа в руках большую стопку таблеток и какие-то жидкости в небольших бутылочках. Девушка судорожно выдохнула, достав карту для оплаты. Возможно, с этим совсем придётся влезть в долги — благо, договор её карты позволял расплачиваться в долг.

На улицу Одетт вышла опустошённой, с совершенно пустым кошельком. Правда, тут же спохватилась и сломя голову понеслась домой. Он болен. Болен — каждая минута на счету. Холодный ветер дул в лицо, пробирал до костей, пронизывал до озноба. Очень скоро среди тёмных кубов множества высоток показалась знакомая, и студентка полностью перешла на бег, пока сердце — и без того по-прежнему неадекватное — стучало в груди.

Через какое-то время она добралась, ввалилась в подъезд и тут же подбежала к лифту, который опускался вниз целую вечность.

— Умрёшь, задохнёшься — я тебя убью, токсик, — закричала в лифте девушка, ударив кулаком железную стенку. Двери со скрипом отворились.

Когда Одетт забежала в квартиру, то вновь услышала знакомый кашель. Дыхание сбилось, на красном лице выступала заметная испарина. Она неаккуратно сняла кеды и кинулась в комнату «брата». Упрямый дурак болел — и ничего не собирался с этим делать.

— Я тут, и, как видишь, я не собиралась тебя грабить, — выпалила студентка, глядя на лежащего человека. Ожидала услышать какую-нибудь злобную остроту — правда, Эрен ей не ответил. Хрипло дышал, иногда стискивал зубы.

— Господи… — продолжила она. — Сейчас, сейчас, подожди. Мне нужно прочесть твой рецепт.

Девушка бросилась на кухню, схватила со стола широкую, глубокую керамическую тарелку и стала наполнять её водой. Затем взяла из шкафчика домашней аптечки марлю, а потом опять вернулась в комнату. На прикроватной тумбе Андертеста стоял небольшой ночник с торшером. «Сестра» включила на нём небольшую кнопку, и комнату озарил мягкий тусклый свет.

Бледная рука с марлей опустилась в воду. После чего Одетт её достала, отжала и положила мужчине на горячий лоб.

— Лихорадка, — с тяжёлым вздохом прошептала она, поднося к лицу лист, на котором был расписан порядок лечения, время приёма таблеток.

Судя по всему, поспать сегодня не удастся.

Трещины

Иногда по горячему лицу стекали капли от компресса. Впитывались в наволочку, на которой были пятна старой крови. Тяжёлое дыхание перерастало в хрипы, затем вновь утихало. Казалось, мужчине стало чуть лучше после того, как «сестра» силой влила в него лекарство, а он мог только рефлекторно его выпить. К утру в стеклянных глазах стала мелькать осознанность: Эрен собирал осколки сознания в кучу и пытался осмыслить, что произошло. Мутными глазами осматривал своё тело, цеплялся зрачками за изгибы своего тела, спрятанного под тяжёлым серым одеялом.

— Как ты? — послышалось над ухом. — Ты поспал. Всё хорошо? Принести тебе что-нибудь? У тебя есть аппетит?

— Оставь меня в покое, — прищурившись от исступлённой ярости, хрипло прорычал Андертест. — Кто тебе позволил входить ко мне в комнату? Пошла вон отсюда. Катись.

Его опять видели слабым. Больным, немощным, с красными глазами, пока он, как мешок, лежал, не в состоянии сдвинуться с места. И кто видел? Дочь любовницы отца. Девушка с ненавистными рыбьими глазами, идиотской чёлочкой, мерзкими фразами и улыбками. Её хотелось схватить за голову, наклонить над собой и прорычать угрозу, чтобы больше не думала даже шагу ступить на его территорию. Но схватить её не хватало сил, оттого молодой человек чувствовал себя ещё более униженным. Тошнило от самого себя.

— Пойду, когда ты хоть чуть-чуть придёшь в норму, — сдавленно ответила Одетт, затем медленно встала. Под нижними ресницами пролегли глубокие чёрные синяки. Она устала всю ночь сидеть без сна. Очень устала. — Отдыхай. Я скоро зайду снова.

С отсутствующим лицом студентка вышла в серый, угрюмый коридор, прислонилась к его стене и взялась ладонью за лоб. Сердце тяжело билось в грудной клетке, грустный взгляд скользил по паркету. Конечно, никакой благодарности от него не будет — Одетт её и не ждала. И всё равно внутри оседал свинцовый осадок. Девушка потёрла пальцами шею, затем медленно поплелась на кухню.