Ольга Сурмина – Некровные (страница 19)

Усталая, дрожащая от озноба, с ужасной головной болью, Одетт понятия не имела, зачем увязалась вслед за врачами. Зачем стояла с ними в лифте, тряслась с документами, которые нашла у «брата» во внутреннем кармане пиджака. Как в тумане она села в карету скорой помощи и слышала лишь стук собственного сердца, который перемешивался с биением воды о крышу широкого автомобиля. Её укачивало из-за недавнего удара затылком — так сильно, что студентка закрывала рот рукой, сильнее сжимала зубы, затем кулаки.

Вскоре показалась больница. На ватных ногах девушка вышла под проливной дождь, пока врачи укрывали тело своего бессознательного пациента.

— У него кашель с кровью, очень давно… — бормотала она, залетая вслед за ними в ночное больничное фойе.

Едва ли не приказным тоном ей сказали ждать на кушетке — и тут же скрылись. Перед глазами оставался лишь пустой ресепшен с одним только отчуждённым охранником, крупная белая плитка на полу и череда зелёных кушеток, возле которых стояли фикусы, слегка качавшиеся от сквозняка.

Одетт не могла понять, чего боялась. Вроде бы болезнь, или даже гибель такого «братца» сделала бы её жизнь в разы проще и легче. Не пришлось бы больше слышать его подколы, оскорбления, упрёки, не пришлось бы больше бояться. А с другой стороны, от мысли, что его могло не стать, хотелось рыдать.

Однажды один мальчик остался без мамы — просто потому, что жизнь несправедлива и жестока. Его мама чахла у него на глазах, и чем хуже ей становилось, тем больше ненависти и боли росло в его молодом, однако сильном теле. В одно утро, когда мамы не стало, эта ненависть и боль достигли апофеоза. Мамы больше нет. Зато какая-то случайная, как он считал, шлюха родила дочь — вместо того чтобы сделать аборт. Его отец не имел чести сделать выбор и уважать свой выбор до самого конца, а женщина, которой не повезло быть его первой любовью и матерью его сына, оказалась слишком мягкой, чтобы выдержать это предательство.

Как ни старалась, Одетт не могла винить Эрена в той мере, в какой он действительно этого заслуживал. Жизнь в самом деле обошлась с этим мальчиком несправедливо и жестоко — в какой-то степени он имел право ненавидеть. Так или иначе, студентка повторяла это себе всякий раз, когда Андертест мерзко улыбался, глядя на её чёлку.

— Что бы там между нами ни было, ты должен жить, — шептала она. — Ради покойной мамы. И ради себя.

Через пару минут со стороны длинного тёмного коридора, уходившего вглубь больницы, послышались быстрые шаги. Из-за угла вышел рослый мужчина в белом халате, который всё время щурился. Похоже, линзы его очков были недостаточно сильны для его зрения.

— Мисс, — голос звучал сосредоточенно и жёстко. — Ваш сожитель в ужасном состоянии. Не имею представления, как до сегодняшнего дня он стоял на ногах.

— А что с ним? Что у него? — в горле рос ком.

— Затяжная крупозная пневмония.

Девушка едва слышно простонала, нервно сжав колени.

— Хроническая?

— Ещё нет. При адекватном лечении его можно поставить на ноги. Со временем всё должно прийти в норму, но сейчас всё ужасно. У вас есть возможность связаться с его близкими?

— У него нет близких. Он сирота, — Одетт опустила глаза.

— Соболезную.

— Скажите, ему что-то нужно? Я могу ему что-нибудь принести? Еду какую-нибудь там, или… — Она поджала губы. Нужно было срочно что-то придумать, чтобы больница с ней связалась. Тем, кто не входил в круг семьи, запросто могли отказать в информации из-за врачебной тайны. — Я не его сожительница. Я его единокровная сестра. Мы съехались недавно, потому что отец завещал нам обоим свою квартиру.

— Не думаю, что в ближайшее время мистер Андертест сможет есть, — послышался тяжёлый вздох. Казалось, после того как девушка «призналась в родстве», говорить с ней стало легче. — Сейчас он на аппарате ИВЛ. Когда его состояние стабилизируется, мы вам сообщим.

— Понятно… — Студентка несколько раз кивнула.

— Оставьте номер на ресепшене, — доктор кивнул на охранника. — Всего вам доброго.

Она медленно встала с кушетки и на ватных ногах пошла прочь из больницы. Снаружи всё сильнее грохотал ливень, капли дождя разбивались об асфальт, крыши. Стена воды растворялась в ночи, а голова слишком болела, чтобы попробовать бежать. Как и денег на такси, в общем-то, не было.

«Моя жизнь — просто ерунда», — студентка проглотила горький ком. В самом деле — ерунда. Работать больше не получалось, но даже когда получалось, в университете её самозабвенно травил одногруппник. Дома травил сын отчима со своей невестой. Бежать некуда, и не на что. Иногда Одетт с грустной улыбкой размышляла, что, возможно, было бы не так уж и плохо, если б её мама много лет назад сделала аборт. А потом она встряхивалась, била себя по щекам и пыталась себе напомнить, что старания мистера Андертеста и мамы не должны пройти даром. Не должны пропасть. Как минимум ради них стоит бороться, стоит жить.

«Поправляйся, злобный „братец“», — шептала она себе под нос, затем медленно вернулась в больницу. Раз такое дело, проще всего будет переждать ливень здесь.

Девушка сидела в приёмной практически до утра. Вместе со светлеющим небом исчез и дождь, и та наконец смогла добраться до дома. Постоянно останавливаясь, придерживая голову, она брела вдоль мокрых пустых дорог. Словно зомби. Или любой другой живой мертвец. Настолько ранним утром нет ни машин, ни прохожих — и сегодня ей это было на руку.

Придя домой, студентка без сил упала на свою твёрдую кровать, пока в комнате гулял холодный сквозняк. Она даже не раздевалась — тут же свернулась клубочком, накрыла себя пледом и моментально провалилась в тяжёлый, болезненный сон.

Так или иначе, пока Эрен в больнице, можно было от него отдохнуть. Усталыми руками Одетт сорвала со шкафа толстую строительную плёнку, затем принялась резать её кухонным ножом на небольшие прямоугольники и квадраты. Потом, когда заплатки были готовы, девушка начала заклеивать ими бесчисленные дыры на окнах комнаты и балкона. Намного лучше, чем ничего. Вроде бы просто плёнка, которую без труда заставлял вздуваться ветер, но сквозняк очень быстро исчез. Раз за разом раздавался липкий звук отдираемого от мотка скотча, который держал эту незамысловатую конструкцию.

После всего она принялась сметать остатки стекла и мусора, который образовался после её маленьких ремонтных работ. Живот подводило от голода, а в холодильнике, как назло, почти не осталось даже еды Эрена. Всё ещё адски болела голова, периодически мерзко ныло и хрустело плечо.

Из больницы ей больше не звонили. А когда Одетт пыталась звонить туда сама, голоса с ресепшена лениво сообщали, что мистер Андертест всё ещё не может связаться в силу своего состояния. От таких новостей становилось то ли грустно, то ли страшно — она не могла понять. Но и сделать тоже ничего не могла.

Дни тянулись медленно и печально. Головная боль со временем беспокоила всё реже — благо, в домашней аптечке «брата» всегда были сильные обезболивающие. Девушку всё ещё тошнило от быстрой ходьбы, фантомный удар затылком ощущался, когда она резко вставала с кровати, и всё равно ту боль было не сравнить с первоначальной. За чуть меньше, чем неделю одиночества студентка научилась жить на крайне скромной диете, забивать свободное время книгами, чтобы не думать об Эрене и не сойти при этом с ума. Холодная подушка часто заставляла чихать, но, к счастью, Одетт никак не заболевала. Может, совет спать в одежде действительно помог.

В какой-то момент она услышала, как скрипел ключ в замочной скважине, и едва не свалилась с кровати от шока и страха. Нервно вскочила, выбежала в облезлый коридор и вытаращила глаза на тёмную, одинокую входную дверь.

Та медленно открылась. Внутрь вошёл тёмный силуэт, который резкими, порывистыми движениями смахивал с лица длинные волосы, затем поднял насмешливый, хотя и совершенно болезненный взгляд на «сестру».

— Что, обжилась тут уже, да? — Лицо исказила привычная мерзкая ухмылка. — А вот и я. И я не сдох. Разочарована?

— Эрен… — Только и сумела выдавить из себя студентка. По спине пополз колючий холод.

— Ты не забыла, как меня зовут. Какая радость, — едкий, ироничный подкол тут же сменил приступ кашля.

Он не поправился.

— Не забыла, — одними губами пробормотала Одетт, всё ещё безотрывно таращась на «брата». — Ты упал дома без сознания. Не прошло и недели. Почему… почему ты здесь? У тебя какие-то проблемы?

— О, безусловно, — мужчина едко прищурился. — Моя «сестрёнка» обживает мой дом, копается в моих вещах. Думаю, это проблема.

— Я не копалась в твоих вещах, — девушка сжала кулаки. — Я вообще к тебе в комнату не заходила. Ни разу.

— Конечно-конечно, — он закатил глаза, стягивая с себя плащ. Хотел было сказать что-то ещё, но вновь громко закашлялся. На лбу выступала заметная испарина — Андертест явно чувствовал себя плохо. Очень плохо. Делал вид, что просто опирался на стену, хотя облокачивался, чтобы не шататься. Ему было тяжело ходить, тяжело переставлять ноги. Как он умудрился в таком состоянии доползти до дома — оставалось загадкой.

— Нет, правда. Мне нет дела до мужских трусов, — студентка поджала губы. — А даже если бы было дело — я бы ни за что не позволила себе влезть в чужое личное пространство. Эрен… тебе нужно лечь. Лечь, а потом вернуться в больницу. Тебе может стать хуже, — она сжала кулак.