Ольга Степнова – Своя Беда не тянет (страница 9)

– Грачевскую, пожалуйста, – попросил я дежурную.

– По школам, – отрезала она.

Это означало, что Ритка может появиться в школе с минуты на минуту, а может и к вечеру. Это означало, что ответ на свой вопрос я получу не прямо сейчас. От злости и беспомощности я размахнулся и швырнул бутылку в угол. Она, ударившись об стенку, сделала два бодрых скачка, и закрутилась в центре учительской, будто ей решили поиграть в бутылочку.

Дверь открылась, зашла Марина. Видимо, у неё тоже было «окно», и она не прочь была снова оказаться со мной наедине.

– Ой, – округлила она красивые глазки, – бутылочка! С мешком!

– И напёрстком, – закончил я за неё. Мне надоело радоваться чужой наблюдательности.

– А зачем? – спросила она.

Глупо было надеяться, что учительница музыки и рисования знает то, чего не знает Женька Возлюбленный. Ничего не ответив, я вышел из учительской. Если честно, я боялся нахамить Марине. Марина не виновата в том, что она смазливая блондинка, а у меня стойкая аллергия на смазливых блондинок. Вот только Беда этому не верит.

В пустынном коридоре меня осенило, что за бутылкой, судя по тому, как она любовно изготовлена, должен кто-то прийти. Идея посидеть в засаде мне не понравилась, но, похоже, это был единственный способ установить хозяина загадочного устройства. Я направился к туалету, размышляя о том, явится изобретатель за своим шедевром или нет. Я так погрузился в проблему, что поймал себя на том, что бормочу под нос как городской сумасшедший. В конце концов, я решил: это глупость – сидеть в засаде, да ещё во время урока, и зашёл в сортир по прямому назначению.

Когда я собирался выйти из кабинки, скрипнула дверь. Я понял, что в туалет зашёл кто-то ещё. Я вскочил на унитаз, чтобы внизу, из-за перегородки не было видно моих ног, и проклял свою инициативу по поводу добротного ремонта школьных туалетов: в пластиковой кабинке и мечтать не приходилось о щелях, у меня не было ни малейшего шанса подсмотреть, кто это зашёл, и что он будет делать.

Их было двое.

– Ну, – сказал один голосом Игоря Грибанова из мужского одиннадцатого «в» класса, – давай!

– Слушай, – кому принадлежал второй голос, я не смог определить, средненький такой был голосок – никакой, – ты это, подожди до завтра, завтра всё сразу принесу.

– Сколько ждать-то можно? В долг не дам.

– У меня аванс завтра, я в хлебном киоске ящики таскаю.

– В долг не дам.

– Может, это возьмёшь?

– Откуда у тебя?

– Нашёл.

– Ладно, давай.

Они зашуршали чем-то. Я подскочил на унитазе в полный рост, чтобы поверх перегородки увидеть, чем они там обмениваются, но опоздал. Грибанов уже выходил из туалета, я видел только его крупную руку на ручке двери, сильное плечо и светлый затылок. Грибанов был одним из первых, кого я зачислил в мужской класс. Его мать оказалась самой настырной, самой энергичной, и самой платёжеспособной из родительниц. Она перечислила на расчётный счёт столько спонсорских денег, что Ильич, довольно потирая ручки, сказал: «Давай, Петька-Глеб, набирай свой пацанячий класс, а там посмотрим, что с ним делать».

Грибанов – патологический красавчик. Высокий блондинчик с тёмными глазами, атлетически сложенный. От него потеряла голову вся женская половина школы, включая юных учительниц младших классов. Умненький до безобразия, он легко шёл на золотую медаль, при этом особо не утруждаясь. То, что другим медалистам давалось упорным трудом, Грибанов делал как бы между прочим. И всё же, он меня настораживал, этот Грибанов, мне всегда казалось, что у него двойное дно. Особенно, когда он смотрел на меня насмешливо, всем своим видом говоря: «А какие ко мне претензии»?

Сейчас идут уроки, Грибанов никогда не прогуливает, значит, он попросился выйти, чтобы переговорить с этим хлюпиком, который стоит ко мне спиной.

Пацан был в потрёпанной джинсовой куртке, штанцы у него тоже знавали лучшие времена. Что за делишки у него с Грибановым? Грибанов сноб, его мало интересует бедное население школы.

После того как дверь за Грибановым закрылась, пацан долго хлебал воду из-под крана. Я наблюдал за ним, стоя на унитазе. Наконец, он оторвался от воды и … нагнулся.

И тут я сделал ошибку. Я выскочил из кабинки в полной уверенности, что поймаю его с поличным: шарящего под батареей в поисках бутылки. Только пацан оказался проворней. Когда я схватил его за шкварник, он с самым невинным видом завязывал шнурки.

– А чё? – поднял он на меня тупенькие глазки, оказавшись Ванькой Глазковым из девятого «а». Они все умели делать такие тупенькие глазки; все – такие как Ванька, в драненьких курточках и старых штанцах. Это Грибанов принадлежал к касте «Какие ко мне претензии?», смотрел насмешливо и высокомерно.

– Не это разыскиваешь? – я стукнул его по плечу бутылкой, злясь на себя за то, что не смог подождать секунду и удостовериться, что он шарит под батареей, а не у себя в шнурках.

– А это чё? – уставился Глазков на бутылку.

– Бутылка, – усмехнулся я. – С мешком и напёрстком.

– Ага, – кивнул Ванька. – А я-то тут при чём?

Я отпустил его, развернулся и ушёл из туалета.

Это было второй моей ошибкой. Я должен был вытрясти у этого Ваньки все карманы, я должен был вытрясти из него всю душу – за что он задолжал Грибанову, что нашёл, что отдал, что взял взамен? Хотя, тут и ежу всё было ясно. Только не мне.

Я шёл по коридору, когда задребезжали оконные стёкла, а цветок на подоконнике затряс широкими листьями, словно решил станцевать цыганочку. Двери классов стали открываться одна за другой: кто-то поспешно, кто-то вразвалочку, но абсолютно все привычно начали эвакуироваться. Дети – с радостью, учителя – с лёгкой паникой. Коридоры заполнились гомоном, у раздевалки закрутилась толпа, и баба Капа, тихонько ругаясь, начала метать в окошко дублёнки и шубы. От учеников к учителям и обратно перекатывались весёлые фразочки типа: «А сегодня десять баллов обещали!», и «Вот увезли алтайскую принцессу археологи, теперь трясти будет, пока не вернут!»

Я усмехнулся, действительно, по городу ходили байки, что землетряс – это месть богов за то, что сибирские учёные откопали на Алтае мумию принцессы и увезли её в институт для изучения.

Мимо меня вприпрыжку, а не с пятки на носочек, промчался уже одетый Ильич. Он крикнул:

– Петька, отдай телефон! Я без него как без рук!

Я поплёлся за всеми на улицу. Надеюсь, Женьке не придёт в голову выскакивать из сарая, а то от его вида народ убежит обратно в школу – это тебе не принцесса алтайская, а обитатель подвалов Возлюбленный.

Я послонялся вместе со всеми во дворе, толчков больше не было. Следующий мой урок – физкультура. Если не перестанет трясти, то прогоню пацанов по стадиону бегом, а девицам… девицы пусть отдыхают.

– Петька, у тебя сарай открыт, замок на одной скобе висит, – ко мне подошёл Ильич, он растирал руками красные уши, видимо, впопыхах забыл натянуть свою чёрную шапочку.

– Чёрт с ним, с сараем! – отмахнулся я. Посвящать Ильича в то, что я пустил пожить к себе бомжа, я пока не собирался.

– Петька, дай телефон! – жалобно попросил Ильич.

– Я не Петька. И я потерял телефон.

– Как потерял? – Ильич оставил в покое свои уши и уставился на меня испуганно и удивлённо.

Я туманно объяснил ему, что в панике эвакуации выронил где-то телефон и со следующей зарплаты, ну, или с трёх…

– Да караул! – завопил Ильич. – Жопа! Жопа! И здрасьте, жопа, и прощай! Да ты оф… ох… без ножа…

Ильич пошёл винтом вокруг своей оси. Вот уж не подозревал, что он так расстроится! Я привык, что у меня щедрый, немелочный, ненапряжный шеф. Ему не фиг делать снова залезть в спонсорские деньги и купить себе новый, самый навороченный сотовый. А он так верещит из-за старого!

– У меня там всё! Все телефоны, все мэйлы, все дни рождения! И Нэлькины! У меня же ни одной записной книжки нет, я только в телефон забивал! – орал он, будто сам не мог точно так же потерять трубу и остаться без адресов и телефонов всех своих знакомых.

– К Нэльке можно и в гости зайти, – напомнил я ему. Нэлька жила этажом ниже Беды, и вряд ли Ильич об этом забыл.

– Чудак ты на букву… – он не успел сказать, какую. Как сайгак, широкими скачками, а не с пятки на носочек, он помчался в школу. Я пожал плечами, глядя ему вслед. Ведь я даже не сказал ему, где потерял телефон. Я снова пожал плечами и поймал на себе удивлённый взгляд математички.

Толчков больше не было. Если их не будет ещё минут двадцать, можно возвращаться в классы. Толпа учеников, правда, сильно поредела, детки не упустили возможности сачкануть.

И тут я увидел Ильича. Он стоял на крыльце школы белый, как мел, и отчаянно махал мне руками. То, что он машет именно мне, я понял сразу, хотя Ильич не произнёс ни слова и смотрел в никуда – бессмысленно и дико.

Надо же так расстроиться из-за трубы, подумал я, и вразвалочку пошёл к нему. Ильич вцепился в мою руку так, будто он был утопающим, а я случайно проплывающим мимо бревном. Он попытался что-то сказать, но только беззвучно открыл и закрыл рот. Я опять удивился: надо же так расстроиться!

Он затянул меня в вестибюль первого этажа.

– Глеб, – Ильич впервые назвал меня правильно, и я понял, что дело плохо. – У нас труп.

Он сказал это шёпотом, но мне показалось, что последнее слово громыхнуло мне в ухо, и пустые коридоры подхватили его, понесли вверх, чтобы на каждом этаже прозвучало «труп, труп, труп…»