Ольга Степнова – Своя Беда не тянет (страница 11)

Питров снова кивнул. Не успел я сделать и шага, как он весело, как у родного спросил:

– Вы влюблены?

От неожиданности я сам себе больно наступил на ногу. В голове одна за другой пронеслись догадки: кто-то видел, как я утром отцеплял Марину от якоря, кто-то видел, как я догонял Беду и пытался объясниться с ней, кто-то решил, что всё это имеет отношение к делу и думает, что я причастен к убийству. Я с ужасом подумал, что Грибанов мог быть неравнодушен к Марине, а незамужняя Марина запросто могла заигрывать с Грибановым. Я впервые в жизни пожалел, что не прислушивался к сплетням в учительской.

– Вы влюблены?! – пристал ко мне с дурацким вопросом Питров, словно был ведущим телешоу.

– Что вы, – ляпнул я, – в моём возрасте у меня менее романтические потребности.

– И все-таки! Вы нежно относитесь к своему сожителю? – спросил Питров с доверительностью врача, который интересуется, какой у вас стул.

Я рухнул в дерматиновое кресло.

– К кому я нежно отношусь?

– Ну, ни для кого не секрет, – весело отмахнулся от моего недоумения Пётр Петрович, – что вы недавно расстались с женой и живёте с мужчиной. У вас бурные, сложные отношения. Сегодня он хотел от вас уйти, а вы носились за ним по школьному двору и кричали: «Вернись, возлюбленный!» Я не просто так вас об этом спрашиваю. Что за человек ваш возлюбленный? Можно ли ему доверять? Ведь он имеет свободный доступ в школу, а если у него нетрадиционная ориентация… сами понимаете!..

Он верещал, как канарейка по утру, которую можно заткнуть, только набросив на клетку чёрную тряпку.

– Это наши бабы вам пропели? – я выдернул из дырки в кресле кусок жёлтого поролона.

– Завуч, – он с интересом посмотрел на жёлтый кусок в моей руке. – Она утром водит внука в садик. Мимо школы. Случайно видела.

– Значит так, – я пульнул жёлтый ошмёток в мусорное ведро, но не попал. Питров, не скрывая спортивного интереса, вздохнул разочарованно. – Возлюбленный – это фамилия. Я кричал не «вернись», а «ходи сюда». Это разные вещи.

Питров кивнул, соглашаясь, что это разные вещи.

– Это больной, пожилой человек, насколько я понял, без определённого места жительства. Ночью его избили подростки, и он спасся бегством, перемахнув через школьный забор. Он потерял сознание, и я не мог ему не помочь. Я оставил его переночевать, накормил, напоил, и разрешил остаться на некоторое время. Ему отбили почки, он еле ходит. Я ответил на ваш вопрос?

Питров поскучнел, и без лучезарной улыбки стало ясно, что он потрёпанный жизнью человек, с не очень удавшейся карьерой.

– Его избили подростки из вашей школы? – неожиданно жёстко спросил он.

– Не знаю, – честно признался я, встал и ушёл.

Я лопатками чувствовал его насмешливый взгляд. Не такой уж он весельчак, этот мятый-перемятый Питров. Развёл меня, как девчонку-наивницу.

Говорят: пришла беда, отворяй ворота.

В моём случае это звучит довольно двусмысленно, так как Беда для меня – имя собственное. Мне больше нравится выражение про чёрно-белые полосы. Если началась чёрная полоса, нужно покрепче сжать зубы и быть ко всему готовым.

Неприятности в тот день липли ко мне, как репьи на лохматого пса.

Едва я вышел от следователя, на меня налетел красный, как рак, Ильич.

Он менял окраску сегодня, как медуза в зависимости от цвета морского дна.

– Петька, жопа в подвале, жопа! Трубу прорвало! А там арендаторы-хераторы! Тренажёры как вся школа стоят. Вызывай аварийку! Там воды по колено! – кажется, шеф забыл про то, что жестоко на меня обиделся.

Я помчался вниз, преодолевая лестничные пролёты широким балетным шагом. Ильич за мной не последовал.

Внизу, у выхода, спиной ко мне, низко наклонившись, стояла Марина. Я удивился ракурсу, слегка притормозил, но вовремя заметил, что она не может отцепить руку от сапога: зацепилась якорем за молнию.

– Пришвартовалась? – крикнул я, ускоряясь.

Марина посмотрела на меня глазами бездомного котёнка, которому неоткуда ждать помощи. Я не поддался.

– Горим! – зачем-то крикнул я, пробегая мимо.

Она поверила, бедняжка, и побежала, как стояла – запястьем прикованная к молнии сапога. Может быть, завтра она сменит украшение.

Я выбежал на улицу. Вход в подвал, в котором был оборудован тренажёрный зал, был со двора. Профессиональные тренажёры стоили тысячи долларов, и ссориться с арендаторами было нельзя. Я открыл помещение, слава богу, там никого ещё не было: тренировки начинались ближе к вечеру. Ильич не преувеличил, воды в зале было почти по колено. Я, закатав штаны и сняв ботинки, добрался до телефона – эти ребята организовали себе отдельную связь. Набирая аварийную службу, я поймал себя на том, что очень устал сегодня бегать и общаться со службами, у которых короткие номера телефонов и раздражённые непонятливые дежурные. И если убийство в школе – событие редкое, вопиющее,и из ряда вон…, то свищ в трубе целиком на совести Ильича. Только он знает, какую прорву денег перечисляют родители на якобы школьные нужды. На деньги эти можно проложить золотые трубы и украсить их изумрудами. Но у Ильича на очереди то установка джакузи в своей холостяцкой квартире («А ты знаешь, Петька, пузырьки эти очень даже щекотливые ребята, ха-ха-ха!»), то покупка ноутбука («Ужас, Петька, зашёл случайно на порнушный сайт, теперь машина виснет, ну та-а-кого наприсылыли, ха-ха-ха!»), то недельный отдых в недешёвом санатории («У меня, Петька, артрит, гастрит, отит, ринит, и … дисплазия соединительной ткани!»).

Я нашёл, откуда хлестала вода, отыскал два полиэтиленовых мешка, проволоку, и соорудил временный хомут, который кое-как продержался до приезда аварийки. Полчаса я носился с вёдрами, черпая воду и спасая тренажёры, стоимость которых Ильичу не возместить, даже если он начнёт продавать в школе воду из кранов, воздух, и сделает платным каждый урок.

Когда рабочие, наконец, приехали – вальяжные, с лёгким пивным духом – у меня перед глазами стоял туман, а руки автоматически пытались сделать черпательное движение. Тренажёры я спас. Ремонт я спас. Теперь пойду спасать себя. Я вернулся в школу, чтобы забрать куртку.

Занятия отменили, школа опустела, оперативники уехали, да и времени оказалось четыре часа. Я вздрогнул, когда, открыв учительскую, увидел там завуча Дору Гордеевну. Она неслабыми габаритами перекрывала свет из окна, поэтому в комнате казалось темно и тесно. В руках у неё была телефонная трубка.

Дора Гордеевна меня не любила. Она меня ненавидела. Но зачем афишировать то, с чем нечего делать? Поэтому она скрывала свои негативные чувства. Поэтому она широко улыбнулась рыхлым лицом, давая очередной раз понять: ну что нам делить?! Она старая добрая тётка, вечерами стряпает ватрушки, а утром отводит внука в садик. Я – молодой, здоровый, почти холостой мужик. Почти сыночек.

– Вас к телефону, – переборщив с любезностью, пригласила она, протягивая трубку.

Я удивился. Наверное, это Ритка узнала о школьной трагедии от оперов.

– Рит?! – спросил я эфир.

– Мне нет дела, как зовут твоих рит, – ответил эфир жёстким голосом Элки.

Я пропел в уме марш Мендельсона и скосил глаза на Дору Гордеевну, давая понять, что разговор очень, ну очень личный. Дора легко, словно толстая девочка, подорвалась, протиснулась быстро в тесную дверь, закрыв её за собой подчёркнуто плотно. Только нет никакой гарантии, что она не припала ухом с той стороны, грациозно, как любопытная горничная. У Доры был зять, который работал в районо, Дора давно метила на место Ильича, поэтому она страстно охотилась за любым компроматом.

– Мне нет до этого дела, но… мне нужна твоя помощь, – Элка попыталась и это жёстко сказать, но у неё получилось жалобно. Вызывать сочувствие – не её репертуар, и я зачислил себе десять очков.

– Мне очень нужна твоя помощь! – мне показалось, что она там заплачет, как девчонка в песочнице, у которой отобрали совочек.

Я позавидовал тем, кто смог выжать из неё женскую слабость и выкрикнул: «Всегда готов!» чересчур поспешно.

– Только не подумай, что это повод, – прошипела она, – это гнусная необходимость. Немедленно приезжай ко мне!

– Еду! – крикнул я и кинул на свой счёт ещё двадцать очков.

– Только не думай…

– Понял – гнусная необходимость! – переусердствовал я с сарказмом.

Я бросил трубку, напялил куртку, и помчался заводить «аудюху».

Наверное, она залетела, думал я, плюхаясь за руль. Она беременна, и ей надо сообщить мне об этом. А что ещё она может назвать гнусной необходимостью?

Я ударил руками о руль, вслух фальшиво пропел Мендельсона, и стартанул со второй передачи.

Будет пацан, и я назову его…

Дверь она открыла, кутаясь в драную вязаную кофтёнку с дыркой на плече. Никогда она не куталась в вязаные кофтёнки. Всё, теперь она добрая, милая, домашняя. Она абсолютно моя.

– Какой срок? – выпалил я, не сдержав улыбки дебила.

Выглядела она так, будто переела варёного лука, потом сходила на приём к плохому стоматологу, а затем слопала все запасы пургена. Точно беременна. Точно моя.

– Приговора ещё не было, – отрезала Беда, двумя пальцами, за отворот, втягивая меня в прихожую.

– Какого приговора?

– А какой ещё срок?

Я понял, что пацана не будет, не будет даже никакой завалящей девчонки. Я понял, что кофту просто моль сожрала. А, может, не моль. На самом деле – дорогая это кофта, из бутика, она на неё целый месяц копила. И вообще, не дырка это, а крутейший дизайн, тем более вон вторая такая, и третья… я просто в этом ни черта не понимаю.