Ольга Степнова – Своя Беда не тянет (страница 10)

– У нас эвакуация, – сохраняя спокойствие, подсказал я Ильичу. – В школе никого нет.

Белыми губами Ильич прошептал «Есть!», и больно потянул меня за локоть в направлении тира. Я пошёл за ним с тем же чувством, с каким ночью полез в заснеженные кусты.

В двух шагах от приоткрытой двери тира лежал человек.

Он лежал не так, как должен лежать труп. Издалека было похоже, что он бил челобитную, да так и замер на коленях, уперевшись лбом в пол. Я отцепился от Ильича и одним прыжком оказался у широкой, склонённой спины. На парне был кожаный пиджак, в центре спины крутой прикид был испорчен рваной дыркой. Я глазам своим не поверил – такую дырку мог оставить только огнестрел. Крови было немного, не было почти крови, и это удивило меня даже больше, чем рваная дырка в спине.

– Скорую! – шёпотом прокричал я. – Скорую! Скорую! И милицию. Быстрей!

То, что парень стоял на коленях, давало маленькую, мизерную надежду на то, что он ещё жив.

Я узнал его. Ильич не узнал: у него плохая память на лица, на детали одежды, у него хорошая память только на суммы. Но я-то узнал – только один ученик в школе носил кожаный пиджак, только у одного парня такие широкие плечи, такие светлые волосы: длинные, зачёсанные назад.

У дверей тира, на коленях, умирал от выстрела в спину лучший ученик школы Игорь Грибанов – красавчик, с вечным вопросом в глазах «А какие ко мне претензии?»

– Быстрей! – я вскочил с колен, на которые опустился, чтобы попытаться заглянуть в лицо парню.

– Глеб, давай не будем милицию! Давай…

– Ты что, сдурел?! – не при людях я был с Ильичом на «ты».

– Того, давай его за ноги, и через чёрный ход на улицу, – продолжал бормотать Ильич, от страха у него повредились мозги. – Того, давай, чтобы к школе отношения не имело… Убийство, проверки, наизнанку вывернут, уволят, посадят, Глеб…

– Скорую! – заорал я и помчался на второй этаж.

– А почему тир открыт? – заорал в ответ Ильич.

Я не знал, почему тир открыт. Я его закрывал. После того, как Капа помыла в тире пол, я закрыл сложный замок и не поленился снова опечатать дверь бумажной лентой. Код навороченного замка знали только я, зам. директора по учебно-воспитательной работе Дора Гордеевна Доценко, и… Ритка Грачевская. Я не знаю, почему тир был открыт.

– Всё свалят на тебя, – уже тише сказал Ильич, догоняя меня. – Тир – это твоя идея! Оружие в школе!

– Пневматическое! Пластмассовыми шариками даже кошку не поранишь!

– Они все умеют стрелять! Все! И вот результат! – он коротким пальцем ткнул почему-то в потолок. – Слушай, – он опять умолял, – давай его за ноги и на улицу!

Я ускорился, Ильич с трудом и одышкой еле поспевал за мной.

– Это убийство! – отчаянно прокричал он мне в спину, будто я мог подумать, что это несчастный случай.

– Убийство в школе! Нас всех во все щели… всех с насиженных мест… твою мать, давай его за ноги и на улицу, Глеб! Это тебе нечего терять!

Очень даже мне есть что терять, подумал я, влетая в учительскую и хватая телефонную трубку. Не скрою, перед тем как ринуться звонить, у меня было большое желание захлопнуть дверь тира и налепить на неё бумажную ленту.

Я набрал 03.

– Огнестрел, – сказал я. – Школа номер двадцать, улица Обская.

– Совсем ошизели, – вздохнули на том конце провода и повесили трубку. Я так и не понял, приняли они вызов или нет, и набрал почему-то не 02, а инспекцию по делам несовершеннолетних.

– Грачевскую, – попросил я дежурную.

– Да по школам она, – раздражённо буркнула дежурная, – и вообще эвакуация.

– У нас труп, – брякнул я зачем-то. Видимо, подсознательно я до сих пор очень боялся уголовки, и предпочитал иметь дело с милыми и приветливыми женщинами из инспекции по делам несовершеннолетних.

– И что? – мне показалось, что она там зевнула.

– Вас что, не интересуют трупы? – я так старался сохранить спокойствие и не орать, что некорректно сформулировал вопрос.

– Меня не интересуют шизофреники, – не осталась она в долгу. – Как землетрясение, так обострение! И мальчики кровавые в глазах.

– Откуда вы знаете, что это мальчик? – испугался я.

Приветливая женщина из инспекции бросила трубку.

Я посмотрел на Ильича, он устроился на краешке дерматинового кресла и усердно расковыривал скрепкой обивку. Трагически-отрешённым видом он говорил: топи меня, тебе-то нечего терять!

Я собрался с мыслями, сжал волю в кулак и, набрав 02, более-менее внятно объяснил, что произошло.

Скорая всё-таки приехала. Врачи констатировали смерть от проникающего пулевого ранения, которая наступила минут тридцать-сорок назад. То есть, примерно тогда, когда началась эвакуация и школа бурлила паникой вперемешку с весельем.

В окно коридора я видел, как уехала машина с красными крестами, а на смену ей примчалась милицейская Волга с опергруппой и следователем прокуратуры. Учеников и учителей, слонявшихся на улице, попросили не заходить в школу, и на входе, у дверей, встал коренастый парень в штатском, который озирал окрестности с грозным видом. Я тупо смотрел в окно, пока на первом этаже, у тира, творилась эта страшная профессиональная кухня. Приехал даже кинолог с собакой. Огромный овчар, нюхая пол, деловито сновал между тиром и туалетом. Всё правильно: Грибанова убили после его разговора с Глазковым в туалете, и собака просто повторяла его маршрут. Ильич скрылся в своём кабинете, не обмолвившись со мной ни словом; он переживал отчаянно, предполагая крах своей директорской карьеры и относительно безбедной жизни.

Потом начались допросы.

Мимо меня безликие люди пронесли чёрный пластиковый мешок, и коренастый парень на входе стал впускать в школу учителей, завуча, и учеников мужского одиннадцатого «в». Ко мне подошла Лилька-трудовичка. Спесь замужней дамы слетела с неё, как шелуха, глаза у неё были красные, заплаканные, впервые без косметики.

– Петь, сейчас всех опрашивать начнут. Это пока не допрос, а просто беседа. Я знаю. – Она хлюпнула носом и пошла куда-то, впервые забыв про выразительность своей походки.

Меня на допрос почему-то пригласили не первым. Может, у профессионалов свои резоны и правила, и того, кто обнаружил труп принято допрашивать в последнюю очередь? До меня в учительской, которую оккупировал следователь, побывали почти все ученики класса, где учился Грибанов, учителя, которые проводили в этом классе уроки, и завуч. Последним туда нырнул Ильич – бледный, с гордо поднятой головой. Он даже не посмотрел в мою сторону.

Я нервничал, измеряя шагами пустой коридор. Уроки на сегодня все отменили. Почему меня так долго не вызывают? Я должен сказать, что немедленно нужно найти и допросить Глазкова. Он что-то знает, должен знать, не может не знать. Как я ни высматривал его среди учеников, так и не увидел. Скорее всего, не слишком прилежный пацан сачканул, как только в школе началась эвакуация.

Через пятнадцать минут из учительской выскочил Ильич с видом мыши, которая случайно вырвалась из мышеловки, оставив там пол хвоста.

– Тебя, – бросил он на ходу, и с пятки на носочек покатился в свой кабинет.

Я зашёл в учительскую.

За столом сидел дядька лет сорока и грыз ручку. Я невольно поморщился – терпеть не могу, когда грызут то, чем пишут.

– Присаживайся, – дядька ткнул ручкой в кресло и одёрнул на себе мятый пиджак.

Я опять поморщился, на этот раз с большим основанием – терпеть не могу, когда мне тыкают, не спросив даже имени.

– А мы тёзки! – воскликнул вдруг дядька.

– Что вы говорите! – притворно порадовался я вместе с ним.

– Да-да! – дядька лучился наилучшими чувствами, но его положительный настрой совсем не расположил меня к нему.

– Я тоже Пётр Петрович! Только не Дроздов, а Питров! Следователь прокуратуры, разрешите представиться!

От злости я пальцами подцепил край дырочки, расковыренной Ильичом в кресле, и рванул его на себя. Под дерматином обнаружился жёлтый поролон.

– Не Пе-тров, а Пи-тров, с ударением на первый слог! – радостно засмеялся Пётр Петрович и поправил очень мятый галстук. – Мой дедушка был болгарин.

Как будто мне было дело до его дедушки!

– Меня зовут Глеб Сергеевич Сазонов, – с трудом выдавил я из себя, ладонью прикрывая жёлтое пятно на кресле.

– Ах, чёрт! – Пётр Петрович хлопнул себя по лбу так, как на занятиях по актёрскому мастерству изображают прозрение. – Мне же говорили, что у вас два имени! Просто я забыл, какое из них настоящее.

Это меня окончательно добило, ладони взмокли и прилипли к креслу. Скорее всего, этим тонким психологическим этюдом недоделанный болгарин хочет заставить меня рассказать историю обретения мною двух имён. Но он вдруг хлопнул в ладоши, воскликнул: «К делу! К делу!» и задал конкретный вопрос:

– Что вы можете сказать по факту обнаружения в школе трупа ученика одиннадцатого класса Игоря Грибанова?

Я так обрадовался такому повороту событий, что подробно выложил ему всё: про бутылку, про разговор в туалете, про то, что закрывал и опечатывал тир и этому есть свидетель – Капа.

– Кстати, там ничего не пропало? – доброжелательно прервал он меня.

– Нет, я вместе с оперативниками заходил туда. Ничего не тронуто. Двенадцать пневматических винтовок и пять софт-пистолетов – всё на месте. Впечатление, что в тир никто не заходил. Или не успел зайти.

Он кивнул, кивнул, и ещё раз кивнул.

Я решил, что разговор закончен, отлепился от дерматина и встал.