Ольга Старовойтова – Три грации Петроградской стороны (страница 1)

Три грации Петроградской стороны

Глава 1. Три грации и мазня на Малой Посадской

В квартире на Каменноостровском проспекте пахло так, как пахнет только в старых петербургских домах, где время течет иначе: смесью книжной пыли, воска для паркета и едва уловимого аромата ванили. Было ровно девять утра — время, когда три судьбы, сплетенные в тугой узел еще в блокадном детстве, сходились за круглым столом под матерчатым абажуром с бахромой.

Серафима Павловна Нестерова, историк и экскурсовод Русского музея, уже водрузила на нос очки в роговой оправе и с выражением крайнего возмущения на лице читала свежий выпуск «Коммерсанта». Её седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, были сколоты шпилькой с перламутровой головкой — той самой, что помнила еще лекции в университете.

— Нет, вы только послушайте! — воскликнула она, шлепая газетой по столу так, что фарфоровые чашки тонкого кузнецовского сервиза жалобно звякнули. — «Молодой художник из Екатеринбурга представил инсталляцию "Душа асфальта", представляющую собой холст, густо вымазанный черной смолой». Смолой! Аглая, душа моя, ты слышишь? Это же просто мазня! Где линия? Где светотень? Где божественная пропорция? Это не искусство, это профанация!

Аглая Эдуардовна Лебедева, бывшая прима-балерина Мариинки, сидела напротив с идеально прямой спиной. Она не спеша помешивала серебряной ложечкой чай с молоком — её неизменный утренний ритуал. На ней был строгий шелковый халат цвета слоновой кости, перехваченный поясом с кистями.

— Серафима, душенька, не кипятись так с утра. Это вредно для давления, — мелодично произнесла она, не поднимая глаз от своей чашки. — В наше время в Мариинке тоже были свои... экспериментаторы. Помнишь того хореографа-модерниста? Он заставлял нас танцевать босиком на осколках стекла во имя «нового прочтения Жизели». Я тогда сказала: «Милый мой, если вы хотите увидеть кровь на сцене, я могу просто пырнуть себя ножом в кулисах. Это будет честнее».

Серафима фыркнула в салфетку. Аглая же сделала маленький глоток и поставила чашку на блюдце с едва слышным стуком.

— Искусство — это дисциплина. Это выверенный жест. А то, что ты описываешь... Это просто неумение держать кисть или карандаш. Пусть этот юноша из Екатеринбурга сначала научится рисовать гипсовую голову Сократа с натуры, а потом уже изливает свою душу на холст.

В этот момент в кухню вплыла Эльвира Генриховна фон Клейст. В отличие от подруг, она уже была полностью одета для выхода в свет: элегантный твидовый костюм цвета грозового неба (подарок от благодарной ученицы из французского консульства), нитка жемчуга на шее и неизменная шляпка-таблетка, сдвинутая чуть набок.

— Bonjour, mesdames! — провозгласила она, присаживаясь к столу. — Я слышу ваши крики еще из прихожей. Вы снова обсуждаете современное искусство? О-ля-ля. Я вам как лингвист скажу: это не искусство. Это le charabia. Тарабарщина. Когда я вижу "инсталляцию из смолы", я вижу лишь отсутствие словарного запаса у автора. Он просто не знает, как назвать это по-другому.

Эльвира Генриховна изящным движением взяла с блюда круассан (купленный вчера в пекарне на Чкаловском) и макнула его в свой кофе.

— Но я знаю одного местного художника... — продолжила она после паузы, промокнув губы салфеткой. — Павел Петрович. Он пишет виды Петроградки. Не эти ваши абстракции, а настоящие пейзажи. Мокрый гранит набережных, свет в окнах доходных домов... У него сейчас персональная выставка в галерее на Малой Посадской.

— Тот самый Павел Петрович? Который раньше преподавал в Мухе? — оживилась Серафима.

— Именно он. Я вчера была у него на вернисаже по случаю открытия. Там было человек пять ценителей и один очень пьяный критик из Москвы. Но работы... Работы чудесные. Он пишет город так, как его видим мы с вами — без прикрас, но с огромной любовью к каждой трещинке на фасаде.

Аглая отставила чашку.

— Дамы, а ведь это прекрасная мысль для прогулки! Погода сегодня располагает к созерцанию: тот самый ленинградский моросящий дождь, который делает гранит мокрым и блестящим, как спина тюленя.

— И туман над Невой! — подхватила Серафима, уже складывая газету. — В такую погоду город становится акварельным. Мы просто обязаны это увидеть! Я возьму свой зонт-трость с ручкой в виде головы пуделя?

— Возьми лучше мой новый японский зонт-автомат, — предложила Эльвира Генриховна. — Он помещается в мою любимую сумку от Шанель и не протекает.

Через полчаса три дамы чинно шествовали по улицам Петербурга. Аглая Эдуардовна несла себя так, словно за ней вот-вот должен был спуститься партнер для поддержки фуэте; Серафима Павловна размахивала зонтом-тростью, комментируя архитектурные детали соседних зданий; Эльвира Генриховна держала над головой изящный автоматический зонтик и брезгливо обходила лужи в своих замшевых туфлях.

Они свернули с Каменноостровского на улицу Мира и направились к набережной Карповки. Галерея находилась в полуподвальном помещении старого доходного дома: узкая дверь вела вниз по ступенькам в теплое нутро, пахнущее скипидаром и свежесваренным кофе из автомата в углу.

Внутри было тихо и сумрачно. На стенах висели полотна: Петроградская сторона без парадного лоска центральных улиц. Вот двор-колодец на Песочной набережной, где белье сушится на веревках между окнами; вот угол Большого проспекта с одиноким фонарем; вот вид на Петропавловский собор сквозь голые ветви деревьев.

Дамы медленно переходили от картины к картине.

— Смотрите, здесь он поймал тот самый серый свет... — шептала Серафима, наклоняясь ближе к холсту.

— А здесь фактура камня передана божественно... — вторила ей Аглая.

— Magnifique, — резюмировала Эльвира Генриховна. — Он пишет наш город так, как мы его чувствуем изнутри.

Они уже собирались покинуть галерею через черный ход, который вел прямо во двор-колодец (это был любимый маршрут Эльвиры Генриховны для сокращения пути), когда их внимание привлек тихий звук. Это было не всхлипывание даже, а какой-то надломленный выдох отчаяния.

В углу двора, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене и обхватив руками большую спортивную сумку, сидела девушка лет двадцати пяти. Её плечи мелко дрожали под тонкой курточкой не по погоде. Рядом стояла клетчатая китайская сумка-тележка на колесиках — верный спутник тех, кто приехал покорять большой город с одним чемоданом надежд.

Серафима Павловна замерла на месте и толкнула локтем Аглаю Эдуардовну:

— Смотри-ка... Кажется, кому-то нужна помощь.

Эльвира Генриховна поправила шляпку и решительно направилась к незнакомке. Подруги последовали за ней, инстинктивно выстраиваясь привычным треугольником: Аглая чуть позади (поддержка), Серафима сбоку (готовность к диалогу), Эльвира — вперед (инициатива).

— Mademoiselle? — мягко произнесла Эльвира Генриховна по-французски, останавливаясь в паре шагов от девушки. — Вам нездоровится?

Девушка вздрогнула от неожиданности и подняла заплаканное лицо. В её глазах плескался такой ужас и растерянность, что даже у видавшей виды балерины Аглаи Эдуардовны кольнуло сердце.

— Я... я жду... — пролепетала девушка по-русски с легким акцентом маленького города. — Он должен был приехать...

Она снова уткнулась лицом в колени, не в силах продолжать.

Серафима Павловна решительно раскрыла свой огромный зонт-трость над девушкой, защищая её от мелкой водяной пыли, сыплющейся с крыш.

— Ну-ну, милая моя, не надо так убиваться под дождем. Вы простудите почки. Давайте-ка мы вас отсюда уведем. В нашем возрасте сквозняки — это смерть для суставов. А вам еще жить да жить... Расскажете нам всё за чаем с малиновым вареньем.

Девушка подняла на них огромные, полные слез глаза:

— У меня нет денег... И он обманул меня...

Эльвира Генриховна тонко улыбнулась той самой улыбкой, которая обычно предвещала разоблачение нерадивых учеников или некомпетентных официантов:

— Милая моя девочка. Если вас обманул мужчина — это повод выпить чаю у камина в компании трех старых интриганок из Петербурга. А деньги... Деньги — это самая эфемерная субстанция на свете после мужского обещания быть верным до гроба. Поверьте моему опыту лингвиста: слова «я тебя люблю» стоят дешевле бумаги в туалете вокзала. А вот малиновое варенье Аглаи Эдуардовны имеет реальную ценность для здоровья.

Она протянула девушке руку в тонкой кожаной перчатке:

— Вставайте же. Нас ждет чайник величиной с ведро и история о самом большом обмане в вашей жизни... пока мы будем решать, как наказать вашего проходимца.

Девушка неуверенно ухватилась за протянутую руку и поднялась на ноги...

***

Квартира встретила их знакомым теплом и запахом воска. Девушка, которую старушки, не спрашивая имени, уже окрестили про себя «бедняжкой», переступила порог и замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Она ожидала увидеть типичное жилище одиноких пенсионерок: продавленный диван, сервант с дешевыми слониками и запах валерьянки. Но реальность оказалась совершенно иной.

Это был музей, в котором продолжали жить. Высокие потолки с лепниной, дубовый паркет, натертый до зеркального блеска — в нем отражался свет хрустальной люстры. На стенах, оклеенных шелковыми обоями в мелкий цветочек, висели не репродукции из журналов, а настоящие картины в тяжелых рамах. В углу гостиной стояло черное пианино «Бекштейн», накрытое кружевной накидкой.