Ольга Старовойтова – Три грации Петроградской стороны (страница 4)

— Именно! — подхватила Аглая. — Торопливость — признак страха. Или жадности, которая пересилила осторожность. Возможно, у него были временные рамки. Ему нужны были деньги «сегодня».

В разговор вступила Эльвира Генриховна. Она стряхнула пепел в хрустальную пепельницу и выпустила идеальное колечко дыма.

— Язык, mesdames. Я проанализировала скриншоты вашей переписки, которые вы любезно сохранили, Катенька. Его русский язык безупречен для простого инженера. Ни одной орфографической ошибки. Знаки препинания расставлены академически точно. Сложносочиненные предложения, причастные обороты... Так пишут либо филологи, либо люди, прошедшие хорошую школу. Инженер с завода изъясняется проще. Более того, он использует специфические речевые конструкции, свойственные скорее жителю центра Петербурга, чем окраин. Этот человек образован. И он местный.

Катя слушала их, приоткрыв рот. Для неё Андрей был просто добрым парнем с экрана телефона. А эти трое уже превратили его в сложную шахматную фигуру на доске.

— Значит, наш «Иванов» — петербуржец, — констатировала Серафима. — Образованный, возможно, даже интеллигентного происхождения. Что возвращает нас к вопросу: зачем ему такие мелкие аферы?

— Мелкие ли? — возразила Аглая. — Продажа квартиры в регионе — это весьма крупная сумма. Для кого-то это состояние. Для него же... Для него это может быть карманные расходы. Долги. Азартные игры. Или...

Она сделала паузу.

— ...поддержание определенного статуса. Человек может быть образованным и умным, но если его аппетиты превышают доходы, он ищет быстрые способы обогащения.

Эльвира Генриховна затушила окурок.

— У меня есть предположение. Наш друг — актер. Не обязательно профессиональный артист театра. Возможно, любитель. Играет роль. Роль простого парня ему могла наскучить. Ему нравится сам процесс обмана. Нравится чувствовать свою власть над человеком, играть на струнах чужой души. Он не просто взял деньги. Он разбил сердце. А это садистское удовольствие.

Наступила тишина. Каждая думала о своем.

— Завтра, — наконец произнесла Серафима, закрывая блокнот, — мы пойдем в банк снова. Если Свиридов болен, мы подождем его. Нам нужно официальное подтверждение транзакции. Имя получателя — лишь ширма. Банковские выписки могут дать зацепку. IP-адрес, с которого заходили в личный кабинет, устройство... Это уже сложнее, но начало положено.

— А пока, — Аглая Эдуардовна встала и поправила складки на халате, — всем спать. Мозг должен отдохнуть. Утром экзерсис, завтрак, и в бой. Катя, вы остаетесь здесь. Ваша комната ждет вас. И выбросьте из головы мысли о возвращении домой. Ваш дом теперь здесь, пока мы не разберемся с этим негодяем.

Катя почувствовала, как к горлу подступает ком. Ей было стыдно за свою глупость, но одновременно она испытывала огромную благодарность к этим трем странным, невероятным женщинам, которые взяли её под свое крыло.

Когда Катю уложили спать, три дамы собрались на кухне для своего вечернего ритуала — последней чашки чая без сахара.

— Он опасен, — тихо сказала Аглая, глядя в темноту за окном. — Умный и образованный преступник — самый страшный тип злодея.

— Ничего, — усмехнулась Эльвира Генриховна, разливая чай. — Нас трое. Мы тоже не лыком шиты. Мы пережили Блокаду, девяностые и три развода на четверых. Справимся и с каким-то интернет-мошенником.

Глава 4. Ангел на шпиле и блокадный клейстер

Утро выдалось ясным и холодным, словно природа решила компенсировать вчерашний дождь. Катя проснулась от запаха кофе и свежей выпечки. Жизнь в квартире трех граций подчинялась строгому, но уютному распорядку: утренний экзерсис Аглаи (Катя сегодня снова лишь наблюдала, завороженная пластикой бывшей примы), совместное приготовление завтрака и обсуждение планов на день.

Сегодня дамы решили совместить приятное с полезным — нанести визит в Исаакиевский собор.

— Душенька, — сказала Серафима Павловна, надевая свое лучшее пальто с каракулевым воротником, — вы должны понимать, где живете. Петербург — это не просто дома и реки. Это слоеный пирог из эпох. И мы начнем с главного купола империи.

Поездка на метро стала для Кати отдельным приключением. Она ожидала увидеть шумную толкучку, но Петроградская сторона хранила свой интеллигентный нрав даже под землей. На станции «Адмиралтейская» дамы вышли, и перед ними во всем своем величии открылся собор.

Они вошли внутрь. Огромное пространство поглотило их шаги. Запах камня и вековой тишины окутал Катю.

— Обратите внимание на колонны, — шепотом начала Серафима Павловна, запрокинув голову. Ее экскурсоводческая натура взяла верх. — Эти монолиты из малахита и лазурита. Знаете ли вы, Екатерина, что если бы мы попытались воссоздать такую колонну из цельного камня, нам бы потребовался блок размером с пятиэтажный дом? Поэтому русские мастера придумали русскую мозаику. Они распиливали камень на тонкие пластины, которые затем наклеивали на мраморную основу.

Аглая Эдуардовна, стоявшая рядом, тихо добавила:

— А клей... В сорок втором году этот рецепт спас много жизней. Когда начался голод, люди варили клейстер из столярного клея. Он был сделан как раз по принципу этой мозаики — на основе костных выварок. Страшно представить, но эти колонны, символ богатства, спасли кого-то от голодной смерти своим составом. Мы варили его с Серафимой. Густая, мутная похлебка... Но она давала силы встать на ноги.

Эльвира Генриховна, рассматривавшая роспись плафона, фыркнула:

— Символично, не находите? Величие империи держится на клее, сваренном из костей. История всегда имеет двойное дно, ma chérie.

Они поднялись на колоннаду.

— Вот отсюда, — Серафима оперлась на холодный гранит парапета, — город виден весь целиком. Как на ладони. Видите тот серый массив на севере? Это Выборгская сторона. Там, за заводами, были рубежи обороны. Мой отец ушел туда добровольцем в ополчение и не вернулся. Просто исчез в тех лесах.

Ветер здесь, на высоте сорока метров, пробирал до костей. Катя смотрела на панораму: Нева, расчерченная мостами, крыши домов, золотые шпили.

— А вон там, видите? — Эльвира Генриховна указала изящной рукой в перчатке на золотой шпиль Петропавловского собора. — Там сидит ангел. Во время Блокады он служил главным ориентиром для немецких артиллеристов. Все знали: стреляют по ангелу. Чтобы сбить прицел, наши альпинисты закрасили его серой краской. Так он и сидел, серый призрак, пока война не кончилась. Город выжил, потому что умел прятать свои символы.

Спускаясь вниз, они прошли мимо группы шумных туристов с селфи-палками.

— Современность, — вздохнула Аглая Эдуардовна. — Им нужен быстрый контент. Сфотографировался на фоне золота — и бежать дальше. Никто уже не смотрит на детали. Не видит трещин на постаментах, не чувствует веса истории.

После музея они зашли в знаменитую пышечную на Большой Конюшенной. Место было культовым, почти таким же, как сам собор.

— Здесь ничего не меняется десятилетиями, — с удовольствием отметила Серафима, беря обсыпанный сахарной пудрой пончик. — Тот же вкус теста, та же посыпка. Это островок стабильности в меняющемся мире.

Пока они пили кофе с пышками, к ним подошел молодой человек, официант.

— Простите, — обратился он к дамам, немного смущаясь. — Вы ведь живете здесь давно? Я слышал ваш разговор про Блокаду... Моя бабушка тоже была блокадницей. Говорила, главное — не терять человеческий облик. Спасибо вам, что вы есть.

Он кивнул и отошел к другим столикам.

— Вот ради таких моментов и стоит жить, — тихо произнесла Эльвира Генриховна, промокнув губы салфеткой. — Пока память передается из рук в руки, город не умрет. И никакой аферист этого не изменит.

Возвращаясь домой, они шли по Невскому проспекту. Мимо них текла толпа: курьеры с желтыми сумками, студенты, бизнесмены, туристы.

— Посмотрите на них, — сказала Аглая. — Каждый несет свою историю. Кто-то счастлив, кто-то несчастен. Наш "Андрей" сейчас наверняка спит или тратит ваши деньги, уверенный в своей безнаказанности. Но он забыл главное правило Петербурга.

— Какое? — спросила Катя.

Серафима Павловна остановилась и посмотрела ей прямо в глаза:

— Этот город помнит всё. И рано или поздно он выставляет счет. За каждую слезу, за каждую ложь.

Глава 5. Цифровой след на Васильевском острове

На следующее утро Серафима Павловна надела свой самый строгий костюм — темно-синий, в тонкую полоску, который она берегла для чтения лекций перед почетными гостями Русского музея. Аглая Эдуардовна ограничилась элегантным кашемировым палантином, а Эльвира Генриховна решила использовать свое главное оружие: абсолютную уверенность в собственной правоте, помноженную на безупречный французский прононс.

Банк встретил их той же стерильной прохладой, но сегодня за стойкой информации сидел не просто менеджер, а сам управляющий Свиридов, которого срочно вызвали из дома. Узнав имя посетительницы, он понял, что дело пахнет скандалом, который лучше уладить тихо.

— Прошу вас, пройдемте в мой кабинет, — суетливо пригласил он, бросив нервный взгляд на трех дам, чинно шествующих по коридору.

В кабинете, пахнущем дорогой кожей и кофе, управляющий включил компьютер.

— Итак, вы утверждаете, что перевод был совершен под влиянием мошеннических действий? — уточнил он, глядя в основном на Эльвиру Генриховну как на самую опасную оппонентку.