Ольга Соврикова – Неприкаянная (страница 35)

Разбудил меня, как ни странно, тихий разговор. Мой умудренный жизнью сын разговаривал со стариком, жизнь которому он спас вчера.

— Ты не хочешь жить? А зачем мы тогда тебя спасали?

— Вот и я не знаю зачем. Незачем мне теперь жить. Вот ты называешь меня дедом, а я ведь не такой уж старик. Мне было тридцать, когда я попал в рабство, и еще тридцать лет прошли мимо меня стороной. Я точно помню, что именно тридцать и еще тридцать. Больше ничего… И некуда мне теперь возвращаться. Никто меня не ждет. Как работник я никому не нужен. Кто будет такому старому деньги платить? Вот вы освободили меня. Думаете, благое дело сделали? Был рабом, хозяин обо мне заботился, а теперь мне только и остается, что милостыню просить и умереть под забором. Я даже имя свое вернуть не смогу. Магам за это большие деньги платить надо, а за изготовление бумаг, подтверждающих титул, если он у меня был, еще больше. Взять мне их неоткуда, и до дома своего я добраться не смогу. Запомни, деточка: никогда не освобождай рабов. Родные люди вычеркивают их из своей жизни, а бывшие хозяева выкинут из своей, и обречете вы их на погибель. Да, если еще и прознает кто, что ты это можешь делать, то охотиться за тобой будут до тех пор, пока не убьют. А мне теперь недолго осталось. Не пойду я никуда. Умирать лучше вот в таком месте, как это. Тихо здесь, лес, ветерок, птицы поют. Красота.

Так, сейчас этот дедуля мозги моему Ангелу запудрит, и будет малыш всю жизнь себя виноватым считать. Ишь, сидит, жалеет себя… В лоб ему, как вчера, настучать или слов хватит?

Придется вмешаться. Да и вставать пора. Скоро городские ворота откроют. Пора бы убираться отсюда.

— Так, дед… Ты, гляжу, разговорился. Жить он не хочет, потому как идти ему некуда. Так нам вот тоже некуда. Может, все втроем ляжем тут, на полянке, и будем ждать, пока стража из города набежит? Найдут они карету с телом твоего господина, воинов его и бандитов зарубленных найдут, а потом и до нас доберутся. Вот и не придется нам милостыню просить. Вздернут на площади, и будет у людей праздник. А еще проще будет, если ты сам к ним выйдешь. Побьют они тебя хорошенько, ты сам признаешься, что зарубил с особой жестокостью не только своего господина, но и тридцать хороших людей, которые мимо проходили. Что головой трясешь? Ты же помирать собирался! Передумал? Тогда пока чего умного не придумаешь, рот не открывай, а то с признанием вины вперед стражников к виселице побежишь, а я ускорение тебе придам. Поднимай свой костлявый зад, видишь, чай, каша разогрелась, поешь сейчас, жизнь лучше покажется.

— Матушка, — проговорил мой Ангел, и у сидящего напротив него деда чай мимо рта пролился из кружки, которую он взять уже успел и кусок хлеба из пальцев выпал. Я готова была поржать над его вытянувшейся физиономией, это только сынок ничего не заметил, а потому решила именно сейчас, немедленно выяснить все, что его волновало. — А этот дед приказал мне никогда больше таких, как он, не освобождать. Они что, правда все этого не хотят? А еще сказал, что меня убьют.

— Так мы и не собираемся никого освобождать. В королевстве теперь за новых рабов наказывать будут, а старым действительно деваться некуда. Король и его стража о них сами позаботятся и, когда решат, как с ними быть дальше, освободят. О том, что ты тоже умеешь их освобождать, мы никому не скажем и деду запретим, а всем, кто захочет тебя убить, я головы пооткручиваю. Кушай, мой хороший, уходить пора. Будем обходить город стороной.

— Нет, стойте! А как же я? — Гляди, старик ожил, еще и возмущается. — Какая мама? Куда двигаться? Почему мимо города?

— А почему я должна тебе все объяснять?

— Должна?

— Так, дед! Тебе что еще от нас нужно? Сироты мы. Нас, как и тебя, хотели рабами сделать. Родом мы из другого королевства. Идем куда глаза глядят. Собираемся где-нибудь в маленьком городке осесть. В город не пойдем, потому что не хотим опять на корабле работорговцев оказаться. В бордель не хотим, побираться на улицах не хотим и за гроши работать тоже не хотим. Ты жить не хочешь? Не хочешь. Вот возьмем с тебя клятву, чтобы молчал о нас, и уйдем. Нам со стражей сталкиваться не с руки. Зачем нам их внимание? Меньше знают — крепче спят и они, и мы. Как тебя хоть зовут, старче?

— Сегодня утром я вспомнил, что тридцать лет назад меня звали барон Нари Шангри. Можно просто господин Нари.

— Господин? — удивился Ангел. — Господин… Ну, пусть будет так. Только мы уходим, господин, а другие тебя так звать не будут.

— Не оставляйте меня здесь. Я буду вам помогать. Вам ведь нужен кто-то взрослый, чтобы в города и села заходить? Я могу представляться воспитателем или опекуном. Раньше я был неплохим мечником и богатым вельможей. Я понимаю, что не смогу выжить без вашей помощи, но и ты, девонька, взрослой мамой никак не выглядишь, да и на девочку только лицом смахиваешь. Вон оружия сколько на себя нацепляла, а пользоваться-то им умеешь ли?

— Глянь, любопытный какой… Садись на лошадь, трогаемся. Нет, ребенка оставь. Он со мной. Всегда со мной.

ГЛАВА 30

В этот раз нас никто не искал, но город мы все-таки обошли стороной. Присутствие рядом с нами старика, который барон, меня несколько напрягало. Дело в том, что тридцать лет в роли раба прошли для него как страшный сон и потому баронство из него так и лезло. Его милость помнил и воспринимал себя как молодого, и потому его бросало из крайности в крайность. Тридцать лет в этом мире — это еще почти юность и начало становления характера. Многих молодых людей в таком возрасте после окончания учебных заведений продолжают обучать и жестко контролировать в специальных егерских подразделениях и отрядах. Отпрысками высокородных семей занимаются специальные наставники. Барон вспомнил, как учился в военной академии, как праздновал выпуск со своими уже бывшими однокурсниками. Затем спохватывался и, глядя на свои руки, надолго смолкал, пытаясь, видимо, примириться с действительностью. Потом вдруг начинал активно интересоваться оружием, висевшим у меня на поясе, доказывая, что таким маленьким девочкам, как я, не стоит хвататься за всякие железки, можно порезаться. Несколько раз кряду пытался объяснить, что мои клинки — это детские игрушки для ковыряния грядок на огороде, и приходил в ярость, понимая, что его мнение, мнение обученного воина, меня не только не интересует, но и не впечатляет. К концу третьего дня нашего совместного путешествия все эти поучения, видимо, надоели моему Ангелу. Его звонкий, возмущенный голос прервал нашего великого воина на полуслове:

— Замолчи! Надоел! Надоел! — С ладоней Ангела сорвался маленький яркий шарик и впечатался разговорчивому деду прямо в подбородок.

Лошадь, на которой тот сидел, рванула в одну сторону, старик свалился в другую. Вспыхнула жиденькая бороденка, а через мгновение и густая седая шапка волос на голове. Впрочем, с моей помощью все быстро погасло, вот только спекшееся нечто на голове страдальца уже мало напоминало волосы. Барон же успел только ахнуть и рефлекторно поднять руки. Ощупывая получившуюся красоту, он вытаращил глаза, но ни один звук не сорвался с его губ. Видя такую реакцию на свои действия, мой ребенок с негодованием проговорил:

— Ты уже не воин и не барон! Ты старик. Никому не нужный старик. У тебя нет детей и не будет! Ты был плохим воином. Тебя пьяного утащили и сделали рабом. В вашей академии учат плохо. Моя мама лучший воин, чем ты! Ты ведь не один попал в рабство? Те, с кем ты пил, были с тобой там, на корабле, ведь так? Вас всех сделали рабами. Моя мама освободила меня, спасла. А ты… ты молчи! Ты даже сейчас не знаешь, что тебе делать. Зачем ты идешь с нами? Ты нам не нужен, уходи. Матушка, прогони его!

Я посмотрела в ошеломленное лицо господина Шангри. Он действительно был не настолько нам нужен, чтобы продолжать терпеть его выверты, и я решилась:

— Барон, найдите лошадь и возьмите ее себе. Мы более не нуждаемся в вашем обществе. С этого момента наши дороги расходятся. Мой сын прав: прошлые испытания ничему вас не научили. Связываться с глупцом не в наших интересах. Прощайте.

Тронуться с места наша лошадка не успела. Дорогу ей заступил старик.

— Я виноват! На самом деле я благодарен вам за спасение и за то, что вы так долго слушали мои стенания. Очень трудно из тридцатилетнего парня сразу, в одно мгновение стать стариком, не по годам, а телом. Я допустил ошибку в молодости, я допустил ее сейчас. Если вы сочтете возможным простить меня, я сделаю для вас все, что могу. Мальчик прав. У меня уже никогда не будет детей. Магия подчинения выпила мою жизнь почти до дна. В моем возрасте люди только начинают подыскивать себе пару и начинают жить, а я вынужден задумываться о том, как прожить ее жалкие остатки. Но в любом магистрате я смогу подтвердить свою личность. Стоит только найти деньги для оплаты ритуала, и я могу принять вас в свой род. У вас будет имя. Как последний наследник древнего рода, я имею на это право. Да, мои земли наверняка обнищали. Все, что можно и нельзя, наверное, растащили добрые люди, но Долина цветов относится к майорату, ее продать нельзя, и, пока я жив, король не может передать ее кому-нибудь в качестве награды. Магия наверняка все эти годы показывала, что я жив. Я предлагаю вам свое имя и место, которое вы сможете назвать своим домом. Что там сейчас, не знаю, но больше у меня действительно ничего нет. А я… А мы можем постараться стать настоящей семьей.