Ольга Соловьева – Шаманизм: архитектоника экзистенции. Том I: Между мифом и нейронаукой (страница 15)
Описания, накопленные этнографией, образуют тот фундамент, на котором только и может строиться любое теоретическое знание о шаманизме. Труды Токарева, Богораза, Штернберга, Радлова, Боаса, Крёбера и множества других исследователей содержат бесценную информацию, без которой все наши рассуждения остались бы пустыми спекуляциями. Каждое описание ритуала, каждая запись шаманского призывания, каждая деталь костюма или бубна есть частица реальности, сохраненная для будущих поколений. И наша задача заключается не в том, чтобы отбросить этот материал, а в том, чтобы научиться читать его иначе, видеть в нем то, что не видели или не могли увидеть его собиратели.
Второй вывод касается природы описаний как исходного материала для анализа. Подобно тому, как сырая руда содержит в себе драгоценные металлы, но не в чистом виде, а в соединении с пустой породой, этнографические описания содержат в себе зерна будущего понимания, но в сплаве с культурно-специфическими интерпретациями, с неизбежными искажениями, вносимыми позицией наблюдателя, с проекциями и стереотипами, о которых говорилось во введении. Задача исследователя заключается в том, чтобы выделить из этого сплава то, что относится к реальным механизмам шаманских практик, отделив их от культурных форм, в которых они выражены, и от интерпретаций, которые им сопутствуют.
Третий вывод состоит в необходимости смены самого способа чтения этнографических описаний. Традиционное чтение ориентировано на понимание культуры, на реконструкцию картины мира, на выявление социальных функций шаманизма. Все это остается важным и нужным, но для наших целей этого недостаточно. Нам нужно научиться читать этнографические описания как своего рода протоколы экспериментов, где зафиксированы условия, при которых шаман входит в измененное состояние, и результаты, к которым это приводит. Нам нужно выделять в описаниях те элементы, которые могут быть соотнесены с данными психологии и нейронауки, которые позволяют строить гипотезы о механизмах действия.
Это новое прочтение требует особой методологии, которую еще предстоит разработать. В самых общих чертах она может быть описана как последовательность шагов.
Первый шаг выделение в этнографическом описании всех процедурных элементов, то есть описаний того, что именно делает шаман, в какой последовательности, с какими предметами, в каком ритме, с какими словами.
Второй шаг отделение этих процедурных элементов от интерпретаций, которые дают сами участники, и от комментариев самого этнографа.
Третий шаг группировка процедурных элементов по их возможной функциональной роли, то есть по тому, какие психические процессы они предположительно запускают.
Четвертый шаг соотнесение выделенных групп с данными современной науки о работе психики.
Особую сложность представляет проблема перевода процедурных элементов на язык, пригодный для научного анализа. Когда этнограф пишет, что шаман бил в бубен с нарастающей частотой, это описание нуждается в уточнении: с какой именно частотой, как долго, с какими интервалами, как менялась частота во времени. Без этих уточнений мы не можем соотнести описание с данными нейрофизиологии о влиянии ритмической стимуляции. Но этнографы прошлого, как правило, не фиксировали таких деталей, потому что не знали, что они могут быть важны. Их описания, при всей их детальности, часто оказываются недостаточно детальными именно в тех аспектах, которые важны для функционального анализа.
Это означает, что наряду с перечтением уже имеющихся описаний необходимо проведение новых полевых исследований, ориентированных на сбор именно тех данных, которые нужны для функционального анализа. Такие исследования должны включать в себя не только традиционное этнографическое наблюдение, но и инструментальные методы фиксации, позволяющие получить количественные параметры ритмических воздействий, изменений физиологического состояния, динамики субъективных переживаний. Это требует принципиально иного типа полевой работы, сочетающей методы этнографии, психологии и нейронауки.
Задача следующих глав этого тома заключается в том, чтобы предложить методологию такого прочтения и анализа, разработать понятийный аппарат, позволяющий переходить от этнографических описаний к психологическим механизмам, и наметить программу исследований, которая будет реализована в последующих томах. Эта методология должна быть достаточно строгой, чтобы отвечать требованиям научности, и одновременно достаточно гибкой, чтобы не редуцировать сложность изучаемого феномена. Она должна учитывать как достижения, так и ограничения предшествующих подходов, интегрируя их сильные стороны и преодолевая слабые.
В начале главы мы уже провели критический анализ описательного подхода, выявили его границы и показали, почему чистое описание не может дать ответа на вопрос о механизмах действия шаманских практик. Далее мы рассмотрели проблему черного ящика и показали, что внутренние процессы, связывающие действия шамана с изменениями в состоянии пациента, остаются скрытыми от прямого наблюдения. Затем мы проанализировали иллюзию понимания, порождаемую подробным описанием, и показали, как знание формы может подменять собой понимание механизмов. Потом мы рассмотрели, как описательный подход затрудняет межкультурное сравнение, фиксируя внимание на уникальных деталях и упуская функциональные сходства. А также мы наметили путь перехода от морфологии к функциональному анализу, введя различение культурной формы и психологической функции.
Теперь мы должны зафиксировать, что все эти критические соображения не ведут к отказу от этнографического материала, а напротив, задают программу его нового прочтения. Этнографические описания остаются для нас главным источником данных о шаманских практиках, но эти данные должны быть подвергнуты новой обработке, должны быть прочитаны под новым углом зрения. Подобно тому, как астроном пересчитывает данные старых наблюдений, открывая в них то, что не могли видеть их авторы, мы должны перечитать этнографические описания, задавая им вопросы, которые их авторы не задавали.
Это новое прочтение требует создания особого метаязыка, позволяющего описывать шаманские практики в терминах, пригодных для психологического и нейрофизиологического анализа. Такой метаязык должен быть достаточно абстрактным, чтобы охватывать разные культурные традиции, и достаточно конкретным, чтобы не терять связи с эмпирическим материалом. Он должен позволять переводить описания, сделанные на языке конкретной культуры, в термины, сопоставимые с данными науки. Создание такого метаязыка есть одна из главных задач данного исследования.
Элементы этого метаязыка уже начали вырисовываться в ходе нашего анализа. Мы ввели различение культурной формы и психологической функции. Мы наметили понятие процедурных элементов как единиц анализа. Мы начали говорить о функциональных группах техник. В следующих главах этот понятийный аппарат будет уточняться и развиваться, наполняться конкретным содержанием. Но уже сейчас ясно, что без такого аппарата переход от описания к пониманию невозможен.
Важно подчеркнуть, что предлагаемый подход не является попыткой создать новую теорию шаманизма, которая заменит собой все существующие. Скорее, речь идет о создании исследовательской программы, которая позволит постепенно, шаг за шагом, накапливать знания о механизмах действия шаманских практик, проверять гипотезы, уточнять модели. Эта программа принципиально открыта, она допускает коррекцию и уточнение по мере поступления новых данных. Она не претендует на окончательную истину, но претендует на научную строгость и методологическую последовательность.
В рамках этой программы этнографические описания будут играть роль не конечного продукта, а исходного материала. Они будут подвергаться систематическому анализу с целью выделения тех элементов, которые могут быть соотнесены с психологическими и нейрофизиологическими механизмами. Они будут сопоставляться с данными, полученными в других дисциплинах. Они будут служить основой для формулировки гипотез, которые затем могут проверяться в специально организованных исследованиях. Таким образом, этнография из самодостаточной дисциплины превращается в необходимого участника междисциплинарного синтеза.
Особого внимания требует вопрос о критериях, позволяющих судить о том, что выделенный процедурных элемент действительно выполняет определенную функцию. Простое предположение о функции недостаточно, оно должно быть обосновано. Одним из таких обоснований может служить повторяемость: если один и тот же элемент встречается в разных культурах в сходных контекстах, это свидетельствует в пользу того, что он выполняет важную функцию. Другим обоснованием может служить корреляция: если изменение данного элемента ведет к предсказуемым изменениям результата, это также подтверждает его функциональную значимость. Третьим обоснованием может служить соответствие данным смежных наук: если предполагаемая функция согласуется с тем, что мы знаем о работе психики, это повышает правдоподобие гипотезы.
Таким образом, данная глава выполнила свою задачу: она показала ограниченность чисто описательного подхода и обосновала необходимость перехода к функциональному анализу. Она зафиксировала ценность этнографических описаний как исходного материала и поставила задачу их нового прочтения. Она наметила контуры методологии такого прочтения и определила место этой методологии в общей структуре исследования. Дальнейшее изложение будет последовательно разворачивать эту методологию, наполняя ее конкретным содержанием и подготавливая почву для анализа конкретных шаманских техник в последующих томах.