Ольга Соловьева – Шаманизм: архитектоника экзистенции. Том I: Между мифом и нейронаукой (страница 11)

Проблема черного ящика в изучении шаманизма осложняется еще и тем, что мы имеем дело не с одним типом процессов, а с их многоуровневой иерархией. На нейрофизиологическом уровне происходит одно, на психологическом другое, на феноменологическом третье. Эти уровни связаны между собой, но не редуцируются друг к другу. Изменение нейронной активности коррелирует с изменением субъективного переживания, но не объясняет его содержания. Психологический механизм может быть описан в терминах динамики психических структур, но это описание не заменяет нейрофизиологического. Задача заключается в том, чтобы найти способы согласования этих разных уровней описания, не сводя один к другому и не игнорируя их взаимосвязи.

История науки знает немало примеров успешного преодоления черного ящика. Физиология долгое время была черным ящиком для медицины: врачи видели симптомы болезней и результаты лечения, но не знали, что происходит внутри организма. Развитие методов исследования, от вскрытий до микроскопии и биохимического анализа, постепенно превратило черный ящик в прозрачный. Психология также долгое время оставалась черным ящиком: психологи видели стимулы и реакции, но не имели доступа к внутренним процессам. Развитие интроспективных методов, а затем и когнитивной психологии с ее моделями переработки информации позволило заглянуть внутрь.

В случае с шаманизмом мы находимся на более ранней стадии этого процесса. Мы только начинаем осознавать, что за внешними формами ритуала скрываются внутренние механизмы, доступные изучению. Мы только начинаем разрабатывать методы, позволяющие проникнуть в этот черный ящик, не разрушая его целостности. И мы только начинаем строить мосты между разными уровнями описания, чтобы получить объемную картину того, что происходит в шаманском ритуале. Это долгая и трудная работа, но без нее изучение шаманизма так и останется на уровне внешнего описания.

Метафора черного ящика важна еще и потому, что она предохраняет нас от двух крайностей, одинаково опасных для научного исследования. Первая крайность заключается в том, чтобы делать вид, что никакого черного ящика нет, что мы и так все понимаем из внешнего описания. Это позиция наивного эмпиризма, полагающего, что фиксация явления есть уже его объяснение. Вторая крайность заключается в том, чтобы заполнять черный ящик произвольными гипотезами, не основанными на эмпирических данных, выдавая желаемое за действительное. Это путь спекулятивных построений, не имеющих научной ценности. Подлинно научный подход требует признания того, что мы чего-то не знаем, и методичного, шаг за шагом, заполнения этого незнания проверяемыми гипотезами.

Применительно к шаманизму это означает, что мы должны с осторожностью относиться как к попыткам свести все к простым схемам, так и к попыткам мистифицировать непонятное. Черный ящик не должен пугать нас своей непрозрачностью, но он не должен и провоцировать нас на безответственные фантазии. Он должен быть принят как вызов, как приглашение к исследованию, как задача, требующая решения. И решение этой задачи возможно только на пути междисциплинарного синтеза, соединяющего методы и данные разных наук для проникновения в те области психической реальности, которые до сих пор оставались скрытыми от научного взгляда.

Проблема черного ящика, таким образом, становится не тупиком, а отправной точкой для нового этапа исследования. Признание того, что мы не знаем внутренних механизмов шаманских практик, есть первое условие для того, чтобы начать их изучать. Осознание границ нашего знания есть необходимая предпосылка для их расширения. И только приняв всерьез тот факт, что между действиями шамана и изменениями в состоянии пациента лежит неизвестная область, мы можем приступить к ее картографированию. Этой картографии и посвящены последующие тома нашего исследования, где шаг за шагом, от техники к технике, от механизма к механизму, мы будем пытаться заглянуть в черный ящик шаманского ритуала.

Подробное описание шаманского ритуала обладает удивительным свойством: чем более детально исследователь фиксирует внешние формы, тем в большей степени у него возникает ощущение, что он понимает изучаемое явление. Это ощущение возникает не случайно, оно имеет под собой вполне определенные психологические механизмы, коренящиеся в самом устройстве человеческого познания. Наш мозг устроен таким образом, что полнота восприятия деталей часто воспринимается как полнота понимания, хотя на самом деле между этими двумя вещами нет прямой связи. Можно досконально знать, как выглядит ритуал, и при этом не иметь ни малейшего представления о том, почему он работает и какие механизмы лежат в его основе.

Первый механизм, порождающий эту иллюзию, связан с эффектом знакомости. Когда исследователь многократно наблюдает ритуал, запоминает все его детали, может предсказать, что за чем последует, у него возникает чувство, что он полностью овладел предметом. Это чувство знакомости психологически очень близко к чувству понимания, хотя по сути своей является лишь узнаванием. Мы путаем способность предсказать, что произойдет дальше, со способностью объяснить, почему это происходит. Но предсказание на основе прошлого опыта не есть объяснение, оно лишь констатирует регулярность, но не вскрывает причин.

Второй механизм связан с эффектом когнитивной завершенности. Человеческое сознание стремится к целостности, к заполнению пробелов в картине мира. Когда исследователь собирает все доступные детали описания, у него возникает ощущение, что картина завершена, что в ней больше нет белых пятен. Это ощущение завершенности также психологически близко к чувству понимания. Нам кажется, что если мы знаем все детали, то мы знаем и целое. Но целое есть не просто сумма деталей, а система связей между ними, и знание деталей без знания связей не дает понимания системы.

Третий механизм связан с авторитетом детали в научной традиции. Современная наука, особенно в ее эмпирических областях, высоко ценит точность и полноту описания. Исследователя с детства приучают к тому, что хорошее исследование это исследование, в котором все детально зафиксировано, ничего не упущено, все измерено и подсчитано. Эта установка, будучи совершенно правильной в контексте сбора первичных данных, создает побочный эффект: исследователь начинает отождествлять хорошее описание с хорошим пониманием. Он гордится полнотой своего описания и полагает, что тем самым он уже внес вклад в понимание феномена.

История науки знает множество примеров того, как детальное описание явления на протяжении долгого времени заменяло собой его объяснение. В биологии, например, на протяжении столетий господствовала описательная традиция, восходящая к работам Карла Линнея. Линней создал грандиозную систему классификации живых организмов, детально описал тысячи видов, дал им названия, распределил по родам и семействам. Эта работа была колоссальным достижением, но она не отвечала на вопрос о том, почему организмы устроены именно так, а не иначе, почему одни виды похожи друг на друга, а другие различны. Ответ на эти вопросы пришел только с появлением эволюционной теории Дарвина, которая дала не описание, а объяснение.

В астрономии долгое время господствовал чисто описательный подход к небесным явлениям. Астрономы древности и средневековья с огромной точностью фиксировали положения звезд и планет, предсказывали затмения, составляли подробнейшие каталоги. Тихо Браге, величайший наблюдатель дотелескопической эпохи, на протяжении многих лет собирал уникальные по точности данные о движении планет. Но эти данные сами по себе не давали понимания того, почему планеты движутся именно так. Понимание пришло только тогда, когда Иоганн Кеплер, используя наблюдения Браге, смог сформулировать законы движения планет, а Исаак Ньютон объяснить эти законы действием гравитации.

В медицине описательный подход господствовал вплоть до девятнадцатого века. Врачи детально описывали симптомы болезней, классифицировали их, давали названия, составляли подробнейшие истории болезней. Эти описания были необходимы, они позволяли врачам ориентироваться в многообразии патологических состояний, но они не давали понимания причин болезней и механизмов их развития. Понимание пришло только с развитием патологической анатомии, физиологии, а затем и микробиологии, когда за внешними симптомами увидели внутренние процессы, происходящие в организме.

В психологии описательный подход долгое время господствовал в классической психоаналитической традиции. Зигмунд Фрейд и его последователи создали детальнейшие описания психических феноменов, зафиксировали тысячи случаев, описали множество защитных механизмов и стадий развития. В фундаментальной работе «Толкование сновидений»18 представлены детальные описания сновидений и ассоциаций к ним. Эти описания были бесценны для понимания богатства психической жизни, но они не отвечали на вопрос о том, почему эти механизмы работают именно так, какие нейрофизиологические процессы лежат в их основе. Ответ на этот вопрос только начинает формироваться сегодня на стыке психоанализа и нейронауки.

Во всех этих примерах мы видим одну и ту же закономерность: описание создает иллюзию понимания, которая может держаться столетиями. Исследователям кажется, что если они могут назвать явление, классифицировать его, описать во всех деталях, то они его понимают. На самом деле они понимают его примерно так же, как линнеевский систематик понимал природу видов, то есть на уровне внешней формы, но не на уровне внутренних механизмов. Прорыв происходит только тогда, когда находится теория, объясняющая, почему форма именно такова.