Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 9)

И лишь ворон – старый демон малиновых небес ведал колдовскую тайну рождения великих душ, да молчал о том.

Частицей неведомой, мощной реки ощущал сейчас себя Митя. Его тело, послушное магнетической воле потока, казалось невесомым. Легко и покойно было на душе.

Но корни одинокого дерева неожиданно обратились в огромных, лоснящихся змей, которые, извиваясь, начали зарываться в смуглое небытие чрева земного. Поток, частью которого видел себя Митя, вдруг тоже изогнулся змеёй, обвивая ствол и крону гиганта. Свет померк. Только смерть царила теперь вокруг. Бордовые, жуткие всполохи заполнили до предела всё замкнутое, душное пространство мёртвого. И небо, и земля, будто смешались воедино. Великие стихии, сцепившись друг с другом, переплетясь телами, готовы были исчезнуть, кануть в небытие в надежде хоть на миг обрести невиданное доселе совершенство.

Невероятно, но мудрые глаза диковинной птицы здесь средь страха смерти и безумия клубящейся пустоты оставались единственным, что несло жизнь. И это было настоящим спасением.

Всё те же монотонные звуки висели в воздухе, когда юноша пришёл в себя. Вишнёвые глаза ворона еще продолжали жить пред его внутренним взором, но видение начало блекнуть и наконец улетучилось вовсе. Вместо него пробуждённое сознание обнаружило воспалённый, сосредоточенный взгляд человека, имеющего странную схожесть с недавней птицей. Смертельной усталостью веяло от незнакомца. Руки же его, словно вне воли хозяина, выбивали из круглого, обтянутого кожей инструмента ритмичные звуки. Таинственной красотой поражали необычные одеяния сидящего. Множество ленточек-змей извивалось по плечам и груди его, а металлические фигурки неведомых животных, густо расположенные на кафтане, мелодично звенели при любом малом движении. Одна из фигурок особенно чётко виделась средь прочих силуэтом лодки, с сидящим в ней человеком. Призрачно мерцая при слабом свете костра, фигурка завораживала, играла неведомой сутью, звала куда-то. Священная ли воля безумца, рискнувшего идти в одиночку наперекор разбуженным ветрам, либо сумасшествие одержимого подвигом сердца виделись в знаке том. Кому ведомо?

Человек тем временем поднялся с земли. Был он вовсе не стар, статен и даже хорош собой. То же, что давеча так сильно испугало Митю, оказалось огромной медвежьей шкурой, в которую с ног до головы была укутана сейчас светловолосая красавица. И, хотя лицо девушки ещё хранило бледность, дыхание уже вернулось к ней. Будто невесомую пушинку незнакомец взял на руки драгоценную ношу свою, уверенно направляясь к выходу из пещеры. Ни слова не было обронено им, но Митя всей кожей ощутил безмолвное приглашение идти след. Выйдя на свет божий юноша невольно замер. Свежий воздух пьянил. То ли от остроты только что пережитого, то ли от свежести дурманного утра голову вновь обнесло. И длилось то ощущение всего ничего. Но, обернувшись вкруг себя, Митя уже не нашёл попутчика. Тень его померещилась вдали и истаяла в дымке тумана меж дерев.

Юноше ничего не оставалось, как вернуться к обозу.

Глава третья. Чертознаи4 дороги

Возвращение Мити в проснувшееся становище не было замечено за деловой суматохой, царящей там.

Государев указ гласил – всякому пешему и конному следовать за Камень путём единым, через таможню Верхотурскую. Десятую же часть с товара взимать, как пошлину. Любое уклонение тому каралось властями строго и неукоснительно.

Однако иной расторопный купчина ухитрялся сторговаться с инородцами, не достигая царских дозоров. Этим и объяснялся укромный ночлег при дороге обоза сегодня.

Подводы из Московии сопровождались ныне Павлом Акифовым приказным человеком известного купца Мирона Примезенкина. Кроме хлеба, соли, табака, сермяжного сукна, рогож, ружей, ножей и пороха, столь бесценных для здешнего населения, обоз полнился яркими ситцами, другими шерстяными, бумажными и льняными тканями. Скобяные изделия, кожаная, мастерски исполненная обувь, множество побрякушек женского обихода, мельчайший бисер – всё это в большом количестве направлялось на городскую ярмарку в Верхотурье.

Митя застал самый разгар мены с вогулами. Под лапами дряхлой ели на смуглых кореньях её лежало то, что воистину ценою мерялось величайшей и составляло главную статью великодержавных чаяний в Сибири. То была пушная рухлядь – жертвенная мзда охотничьих инстинктов человека. Помимо многочисленных, не столь важных белки, выдры, да рыси, ровно драгоценные каменья при белом свете богато отливали шкурки соболя и куницы.

«Глянь лиска красна белодышчата, пустяшно бери. Ей-ей пустяшно отдавать буду» – заливался инородец Терешка, обхаживая, будто заяц вкруг вкусной травки, приказчика Акифова. Тот в свою очередь, пытаясь остудить цену, настойчиво бубнил о лисе чёрной. Однако хитрованистый Терешка не сдавался. Промеж всех инородцев он был самый оборотистый и бойкий. Не случайно имя его, Терешки, повторялось в торгах там и тут. Его довольная улыбка и раздутые, пухлые карманы охотничьей лузы5 говорили о том, что Терешка сегодня на особицу удачлив и счастлив.

Невзначай Митя оказался свидетелем сторожкой беседы.

«А то и слухай» – рассуждал коренастый возница, спокойно наблюдающий за торгами – «по первости, как «бабиновка» в фарт вошла, случались истории и побогаче нонешней. Бывало ещё до гор все подводы опрастывались».

Его курносый, картавый собеседник, видать завидущий от природы своей мужичонка закудахтал в ответ – «Знамо богатство-то не простецкое. Шкурка она завсегда, что деньга баскяща».

Коренастый, строго поведя бровью, приглушённо продолжил – «И покамест о христопродавце, торговце том, дознавались на Верхотурском граде, его, окаянного, ужо и след простывал. Поминай, как звали. Тогда…» – возвысил торжественно голос рассказчик – «нашенский государь-батюшка осерчал, пораскинул мыслишками, да и велел чинить досмотры упреж. Так топеря караулы при дороге и стоят. Кумекаешь?»

«А хоша и стоят» – ехидно ухмыльнулся курносый – «наш пострел везде поспел» – захихикал он, намекая на успешность незаконной мены Павла Акифова – «Счас схорон во тайге учинят, а тамочки ищи ветра в поле. На обратных путях прихватят и айда. А то и «немой» меной, слыхивал, за простульку обходятся. Спрячут товар в укромном местечке, да и уйдут по делам заботам. Когда ж возвращаются вогуличи им оставляют надобное. Чо и говорю в тайге свой царь-бог, знай не оплошай, смекай чо к чему».

Мите не впервой за время странствия доводилось слышать рассуждения возниц. Это особенное, неугомонное ямское племя, несшее бремя службы при дороге, постигало неписанные законы её зачастую с детской доверчивостью и простотой. Дорога пестовала их души по-матерински заботливо, но строго. Оттого многие секреты и премудрости дорожного мироустройства, заучивались ямской братией назубок и на свой манер. В тайностях и хитросплетениях сей науки и чёрт, и бог жили по соседству и значились на равных.

Однако происходящее на поляне занимало. Где-то до десятка человек, объявившихся из тайги, возбуждённо перекликаясь, меняли на знатные шкурки зверей необходимые товары. Длинные волосы мужчин были заплетены в две косички, скреплённые на концах друг с другом пуговицей или жгутом с цепочками. Митя подметил, что некоторые из пришедших имели в ушах серьги.

Одежды же лесных людей были на особинку. Короткие штаны тщательно заправлены в чулки. Обутка из рыбьей и иной кожи с высоким голенищем, собрана в сборку у пятки и носка. Дополнялся наряд гостей широкими, самоткаными, крапивного сукна рубахами без воротов. Расшитые по подолу и рукавам мозаичными узорами, они опоясывались ремнями. У одних опояска сплеталась из прочных нитей. На других, видно тех, что поудачливей, были настоящие кожаные пояса, украшенные в свою очередь ажурными металлическими и костяными накладками. К поясам крепилась всякая охотничья надобность – ножи в подножии, мешочки под порох и соль. Как видно особую силу и значимость имели огромные медвежьи клыки, соседствующие рядом с прочим.

Картавый возница, совсем новичок в здешнем извозе, при виде клыков заблажил, оборотясь к коренастому: «Дух поди медвежий не спроста с собой таскают по тайге-матушке, окаянные».

«Верно гутаришь» – отозвался сотоварищ, уже готовый заняться упряжью – «Оне, нехристи, туточки токмо рыбой, да зверьём и держатся. А батюшка-медведушка у них вроде как за главного хороводит. Верят людишки сии, что супртив медвежьей воли во тайге идти хана. Оттого и ублажают всячески косолапого, чтобы вишь удачу наслал. Слыхивал я, цельный пояс богатый в воду бросить могут, коли не заладится чаго, дабы умаслить мишку. Праздники медвежьи учиняют. Убьют мишку-то, сдерут с него шкуру, да и ластятся к ней всем миром. Целуют в морду-то, танцуют пред ней. Тьфу, да и только. А затем, слыхивал я, голову медвежью варят и втихаря от баб одним мужицким кагалом её употребляют. Ну а череп вроде, как на божницу по-нашенски, тырят в священные по их понятиям сундуки. Так то вот и живёт братва окаянная». Коренастый глубокомысленно почесал затылок и, видно окончательно потеряв интерес к беседе, направился заняться привычным делом.

«Да не замай ты, чёртушка!» – ласково заворковал он, обихаживая свою кормилицу, холёную, вороную кобылку. В тёмных глазах животинки ответно плескалась доверчивая любовь к хозяину.