Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 10)
Летний день обещал быть погожим. Но именно такими днями, когда благоухающая природа умиротворённо предавалась покою, безымянная тоска украдкой свивалась в Митином сердце. И не было у неё ни вины, ни предела. Ночное происшествие немного отступило от чувств, но продолжало цепко держать все Митины мысли. Вишнёвый взгляд мудрого ворона где-то в глубине души возникал из зыбкой дымки воспоминаний и вновь удалялся в никуда.
«Пособи-ко не то, Митрий!» – то обращался за помощью Федька Дворняга, справный, башковитый мужик из возниц. Просьба Федьки немного отрезвила Митю. Вынырнув из омута переживаний, он, как и все окружающие его люди, занялся работой.
Наконец торги и дорожные хлопоты были улажены, и тихое поскрипывание телег возвестило о начале движения.
«Гей! Родимая! Пошла!» – полетел вольной птицей ямщицкий клич.
Эх, её величество вечная странница путь-дорожица! Тяжела обычному смертному, непосильна рабу. О чём печалуешь, что хоронишь в раздольной душеньке, шелкова чаровница-богинюшка, ведуния божия? Тать ли, крадучись, замутит лихое дело. Добрый ли человек обессилеет, ляжет на сыру землицу, припадёт к корениям целительным. Всех приветишь, царица роскошная, всех наукою вещею щедро попотчуешь. А скольких путников ты, змееподобная жёнушка, полонила красой сокровенною. Опоила зелием приворотным, сладкою мукою странника? О том ветры буйные ведают, о том ноченьки звёздные светятся. Оттого ль в тебе сила отчаянная, приворотная, что розни не пестуешь в законе своём, многим правдам не поклоняешься, но приходит и грешный, и праведный ко стезе твоей исповедаться. Чахнет птаха-душа обездолена без мудрёного сказа, без думушки, без вольготного духа дороженьки. Потаённую эту религию на Руси всяк от роду, от семени прославляет и чтит, яко солнышко.
День оказался действительно добрым. Дорога сегодня на удивление щедро дарила людей спокойной, лесной прохладой и ощущением присутствия близкой радости. Ни единая тучка, либо случайное облачко не замутили счастья живого.
Митя, облюбовавший подводу Двоняги, оказался благодатной добычей для последнего. Ядрёность и хозяйская сметка Федьки чувствовались во всём. Вольготный пятистенный дом в ямской слободе Верхотурья крепостью был под стать своему хозяину. К тому же женка кудесница знатная. К чему бы ни прикасались руки сноровистого и даровитого Федьки, всё спорилось и кипело. Что и говорить предприимчивость и ловкость отличали всех кукарян, переселенцев с Вятской губернии, считавших себя прямыми потомками новгородцев-ушкуйников. При всей своей домовитости Дворняга отнюдь не был домоседом. Он строил свою семейную жизнь по заповеди «от хозяина, чтобы пахло ветром, от хозяйки дымом».
Однако самой большой страстью и охотой Федьки, завсегдашнего заединщика весёлых ямских компаний, было желание и умение баять. Вот и сейчас из Дворняги так и сыпались всевозможные истории.
Молодой ты ещё, Митёха! – потягиваясь, с наслаждением поучал Дворняга – А я вот уже маненько кумекаю чо к чему. В года-то справные вошёл, оттого и шурудятся оне, мыслишки-то всяческие про житьё-бытьё нашенское не простецкое. Сколькому за свой век при дороге нагляделся, намыкался одному богу и ведомо. В прежние-то времена, люди добрые сказывают, вогуличи в сих краях не меряно шурудили. Свои басурманские князья над ними управу, да суд вели, а более дань зверем, да рыбой сбирали. Всё бы ничего, да только страх грязный народец они, мытья чураются, банного духа бегут. Шайтан, мол, запрещает. Э-эх! Тёмные людишки говорю – сетовал, направляя вожжи, Дворняга. А только скажу тебе, Митрий, многое в хитреце вогульской обитается. Пронырлива она хитреца та, спасу нет. Наш-то государь, всем народам голова, указ издал, дабы вогуличам, да иным прочим нерусям за государевы хлеба службу несть. Те из их, кто во святое христово крещение придет, денежкой потчуются, да знатным отрезом на платье. Вот тебе крест! Правду говорю! Брехать в таком деле не моги! – забожился внезапно Дворняга, видно с мужицкой деловитостью осознав всю щедрость царского воздаяния, и убоявшись обвинения во лжи. Будто невзначай покосившись на Митю и, убедившись, что его авторитет, как рассказчика, нисколько не сронен, он с особым удовольствием продолжал баять.
Також иные из вогуличей умудрялись не единожды смякинить енто дело. Креститься объявлялись не по разу. Хитрован он хитрован и есть. А хоша и домом оседлым обзаведётся таковой, да в служивые людишки пропишется, всё едино, что волк в лес зенки таращит. Тайга для них, что матерь родна.
Митя внимал бесхитростным рассуждениям Дворняги и думал о благодатных, неизведанных просторах Сибирской земли. О том, что весь мироуклад жителей суровой тайги диктовался испокон времён не только беспощадной борьбой человека за выживание и подчинением сильнейшему по роду, но и некими иными, на первый взгляд потаёнными смыслами бытия. Как часто именно красота и гармония мира возвышали деяния обычных простосердечных людей до чистоты и помыслов богов. Все страхи, привнесённые извне, и даже строжайшие запреты становились бессмысленны, отмирая мгновенно, когда живая душа прозревала Всевышнего во всякой обыденности и простоте.
Пням ворочаются поклоняться, нехристи! – негодовал с чувством Федька всласть отдаваясь своему философическому умонастроению. Слыхал, Митяй! Один такой вогулич, Стёпкой окрещенный, так тот три раза от законной жёнки, да государевой службы на речку Тагилку к своим грязным юртам сигал. А не должно ужо такому случаться. Возврату, коли окрестился, нетути. Стрельцы, вдогон посланные, его, Стёпку, из тайги два раза вылавливали, а на третий сам евоный родный батюшка в глухомани сыскал и, с досады видать, порешил собственного сыночка.
Воистину тяжела воля царёва, ослушания не терпит. А то может и по справедливости это его, Стёпку? – засомневался в своих же рассуждениях Дворняга, явно уже пожалев в душе беглого бедолагу. Вот то-то и оно – глядя, как будто внутрь себя, глубокомысленно вздохнул рассказчик, внезапно замолчав и погрузившись в нахлынувшую думу.
Вся раскрасневшаяся физиономия Дворняги явно выдавала в нём напряжённую работу мысли. Обычная крестьянская сметка отказывалась служить хозяину, когда речь заходила о вещах, требующих усмотрения первопричин самого явления. И Дворняга, почувствовав себя несчастным и беспомощным перед кознями рассудка, не замедлил припомнить другую историйку, с поразительной точностью совпадающую по сути своей с ответом на неразрешённую проблему.
Митёха! – заорал вдруг он с какими-то несвойственными ему маральими нотками в голосе. Митёха! Глянь чё скажу! Слыхивал я в здешних местах байку о воеводе Рюме с Верхтагильского городка. Давненько тому было случиться, ужо и городка того поди нету ти, да байка больно прелюбопытная. Рюма тот государеву службу вёл. Кот особливый жил у него. Большей якой-то стати, с Казани чё ли привезённый, ненашенский однем словом кошак. Шибко любил его Рюма, баловал всячески. А токмо единожды тот котофей спящему Рюме горло преяде, до самой смертушки загрыз то бишь злыдень. Да в том городке всё и случилось. Вот то-то и оно, говорю – понизился в тоне, удовлетворяясь, Дворняга – басурманин он басурманин и е. И нашенской вере сподобиться не моги. Чой-то в ём от дикой зверяки сидит.
Посчитав вопрос разрешённым, Дворняга повеселел, и вся его могутная, крепко скроенная фигура прониклась довольной умиротворённостью.
Уже под вечер, когда задумчивое, разомлевшее светило готовилось упасть за горизонт, открылась мирная картина поселения при государевом тракте. Спокойная, отягощённая нагретыми за ведренный день6 водами, таёжная река огибала противоположный возвышенный луговой берег с отстроенными добротно дворами и ладной церковенкой промеж них. Природа, отдыхала от недавнего зноя, наслаждаясь сейчас волшебством и прохладой закатного времени. Остывающие лучи на прощание дарили мир щемящей красотой неизбежного расставания, насыщая оранжевым светом поднебесья покорное их чародейству земное убранство.
На здешней же стороне реки, по пути следования обоза, невдалеке от дороги виднелись скромные домовинки кладбищенского погоста. Печаль, растущих тут дряхлых елей, серые глыбины камня, то там, то тут торчащие из-под земли, изумрудные, сочные мхи, незрелая, лесная ягода по соседству – многое здесь будто противоречило смертной дрёме и одновременно странным образом сберегало её от необузданной смелости живого.
«А вот, Митрий, и Верх-Яйва» – встрепенулся Дворняга при виде приближающейся деревни – «Почитай вотчина самого вожа Артемия Софроновича Бабинова». Возница многозначительно вознёс указательный палец вверх. «А пожалованы ему земли сии от самого царя батюшки за заслуги немалые в дорогоустроительстве. И велено, говорят, с его пошлин дороженных не чинить». Федька ослабил вожжи и рассудительно добавил от себя: «А чё, коли сумел этакое осилить, так и получай сполна». И далее неожиданно, не в силах сдержать восторг, загорлопанил: «А ты вперёд глянь подивись, красота-то какая!» Прямо на пригорке посередь всей деревни примостилась ладная церквушка.
«В честь Пречистой Богородицы сам Артемий её и поставил тут» – с гордостью возвестил Дворняга – «батюшке-царю на славу, нам на загляденье».