Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 12)

Митя, отправляясь к дому Бабиновых, имел про себя сокровенную задумку. До сих пор самой большой ценностью средь Митиных пожитков значилась диковинная книга. Давненько мучили его пожелтевшие от времени карты, расположенные на старых листах её. Четкие линии значились на многих из них. Куда вели они, о чём таили весть? Демонов ли власть у подземных излук, коих стоило остерегаться, либо змейки древнейших путей, забытых в потоке остывших времён означали они? Теплилась смутная догадка, что Каменные горы, схоронили при хребтине своей дорогу столь же древнюю, что и сами они. Открылась ли Артемию тайна сия? Сам вож о том ведении пересудов всуе не вёл.

Будто на подмогу Митиной робости из дому показалась дородная, всё еще красивая Прасковья, держа в руках крынку, наполненную доверху парным молоком. «Радость в дом, коль путник при пороге» – ласково приглашая к беседе, пропела она. Пушистый комок закрутился у ног хозяйки, заурчал звончее. «Проходи, мил человек, не побрезгуй молочка свежего отведать. Чай в дороге сегодня свежо не было» – ворковала Прасковья, явно довольная гостю. Митя, благодарный радушному приёму, пристроившись на уютном крылечке, с блаженством потянул из глиняной посудины вкусный напиток. А Прасковья, оборотивши взгляд к ближнему палисаду, произнесла вдруг озабоченно, ровно сама с собой рассуждала: «Дарёнку то нашу соседскую девчушку вовсе хворь одолела. Матрёна, мать, намедни прибегала, жалилась. Лежит мол её деваха, что полотнушко бела и ровно уж и не дышит совсем. А ведь почитай цельная невеста выросла. Баская, приветливая, работящая, а вот поди ж ты немочь привязалась невесть откель».

«Вечор справлялся о здоровьице малой» – отозвался Артемий Софронович – «Плачет Матрёна. Третьему дни быть, как шайтанец Молехонг из тайги объявился. Тот, кого с мальцом у лесных гольцов люди встречать стали. Увидел бездыханную Дарёнку, сказывают, слезьми пошёл. А затем пропал с нею вместе. Который день по лесам ищут инородца лядащего».

«Молехонг говоришь?» – вскинулась Прасковья – «Знаю его. Издалёка он, бают люди, с самых северов с Сейд-озера пришёл. А Дарёнка то ему наша шибко приглянулась. Никак любовь промеж них случилась».

Митю точно молния осекла. Холодный морок пещеры вновь растормошил воспоминание. Снова ожила перед внутренним взором серая мгла, приникла к стопам неподвижного божества. Зашипела. Вспомнились полу расплетённые светлые косы на каменном ложе, молочная бледность безжизненного девичьего тела. И лишь вишнёвые глаза мудрой птицы проступали из небытия памяти, будто предостерегая о чём-то. Побледнев от волнения, Митя уткнулся носом в кружку с молоком, ловя обострённым слухом каждое слово хозяев.

«Поди ж не пара ему, инородцу, нашенская девка» – досадуя произнёс Артемий – «Да и шайтанец у них, коли сила в нем, ровно у нас монах при монастыре. Дело своё знает, а семьёю не обзаводится. Слыхивал, хозяйство у него вовсе скудно, без охотного дела, без поскотины. Для русской ли девки такая житуха?» Артемий помолчал, а затем, обернувшись к Мите, озорно спросил: «Чай молодец то наш жёнкой не успел разжиться?»

«Неужто, старый, глаз потерял?» – опередила Митин ответ Прасковья – «Ждёт ещё павушка соколика своего. Всё впереди у него, и любовь большая, и правда при пути».

Давно подмечать стал Митя, странные взоры и слова обитали на каменной земле. Необычное бабье племя, жестковолосое, сбитнотелое, улыбчивое подвязалось здесь, при согбенных горах. Речи их были просты и прозорливы своей бескорыстностью. Они и дышали, будто ворожили.

Митя, смущаясь, поблагодарил за угощение, не зная, как заговорить о заветном. Выручила опять же Прасковья: «Не гневись, Артёмушка, по всему видно гость у нас ныне особенный. Не смотри, что молод, да прост одеждами. Взор у него уж больно ясен. Видно не из пустой нужды и любопытства на огонёк заглянул».

Митя решил, что самый раз сейчас будет объявить старинную книгу, схороненную за пазухой. В сумерках побитые временем карты и схемы выглядели ещё более таинственно. Загадочные знаки, ровно паучки готовые к движению, таращились с поблекших страниц.

Бабинов осторожно принял в заскорузлые, грубые ладони Митино сокровище и давняя забытая глубинная мука пробудились в нём. Припомнилось, как долго и тяжко одолевала маята душу. Не спалось тогда, не робилось, не задавалось ничего. Никаких видимых причин не находилось для привязчивой маяты. Но она жестоко сушила изнутри и палила дотла всё привычное, подобно любовной порче. Спасала охота. Тайга, будто трясинное болото поглощала всего Артюшку, остужая на какое-то время неизвестную напасть. Беспричинные же беспокойства, будто раскалённые уголья тлели на сердце, время от времени подавая о себе знаки. Однажды, вконец измотанный погоней за матёрым сохатым, Артюшка не заметил, как вышел к горам. Низкая дымка медленно выползала из расщелины. Начало морить сном. Притяжение к земле было настолько сильно, что ноги, сделавшись ватными, сами собой подкосились. Единственное, запомнилась в последний миг уродливая, закрученная землёй и ветрами сосна. Очнувшись, не мог найти ни сосны, ни следов сохатого, по которым шёл, да и место казалось совсем незнакомым. В висках шумело. Голову, налитую свинцовой тяжестью, обнесло. Из последних сил добрался тогда до близкого кедрача. Меж его кореньями и пронедюжил в забытьи неведомо сколь. Вскорости примечать стал, прежней печали, как не бывало, однако странные сны одолевать стали спасу нет. Будто идёт он промеж чащобы лютой, а она пред ним расступается, ровно дорогу сказывает. Оглянешься, лес густой прегустой стоит, ни просвета меж дерев, ни прогалины. Вперёд ступить боязно, но ты все равно идёшь не сомневаешься, будто внутрь тебя подсказывает кто.

А затем царёва грамота подоспела. Смельчаков скликали скорый путь через каменные горы проведать. Не знал покуда Артюшка, где путь тот сыскать. Но уверен был в силах своих и отчаян на сметку поболе многих других отважных. А про томление и боль странную рассказать никому не решился. Засмеют.

Солнце давно укатилось за кромку леса. Сквозь прозрачные небеса проклюнулась самая любопытная звездочка. Она кокетливо глянула в зеркальную заводь спокойной реки, дивуясь робкому свету лучей своих. Лениво поколдовала со снами людей. И, равнодушно зевнув, принялась ожидать прихода своих подруг, которые в эту редкостную пору загадочных, светлоликих ночей нарождающегося лета в большинстве своем так и остаются недосягаемы для взора людей.

Давненько, спохватившись чего-то по хозяйству, убежала Прасковья. Всё приглушённее становилось звучание жизни вокруг. Притихшая деревня засыпала.

Мог ли Артемий Софронович с крестьянской немногословностью, да и не охотник до цветастых речей, поведать Мите сокровенные тайны сердца своего? Но лишь одно то, что встреча их была задушевна и окружена восхитительным состоянием природы, стоило многого. Отчего воротился Митя к дому, выбранному на постой, окрылённый и счастливый.

Нечаянное событие растревожило думы Бабинова. Не спалось. В избе сделалось неуютно и душно. За порогом его встретила бледная ночь. Её полупрозрачное опахало упокоило души людей и природу ровно настолько, чтобы к приходу бунтарской стихии нового дня мир был готов принять созидающую силу света. Коротки и прекрасны здешние ночи в пору июньского роскошного торжества. Их молочные тела бродят средь зябких рос. Дышат тяжёлой влагой урёмов. Тешатся хмельной жаждой разнотравья. Томятся ожиданием зорь. И это искушение благодатью неумолимое, быстротечное испытует нас стоит хоть единожды пригубить чары величия белой ночи Севера. Ибо сильна её власть над душой человеческой.

У Артемия щемило в груди. Память подобно урагану безжалостно гнала мысли вскачь. Такие же роскошные, светлые ночи царили в природе, когда молодой Артюшка мотался по тайге, тщетно силясь отыскать неведомый путь. Даже чутьё бывалого охотника давало тогда сбои. Но неизвестная доселе нужда заставляла его устремляться вперёд, ровно зайцу от пала. На душе частенько становилось непривычно пусто. Порой казалось, удача навсегда отвернулась от него. В тот памятный день, намаявшись по буеракам, Артюшка вышел к маленькому болотцу. Ноги гудели. Одолевал гнус. Обзаведясь наскоро огнём, он умостился на взгорке. Обычное дело для уморившегося охотника – недолгий отдых. Не раз спасал он Артюшку в лесных походах. Но сейчас вместо расслабляющей помощи краткого сна душа ощутила безликую тревогу. Что-то знобкое висело в воздухе. Лёгкий холодок коснулся затылка. В одно мгновение по-звериному чутко Артюшка, вскочив на ноги, оглянулся. Лес молчалив и сумрачен высился вокруг. Захотелось бежать, бежать без оглядки, не различая дороги. Но с измальства не любил он отступать и прятаться по кустам. Оттого, пересилив в себе позорную слабость, сделал несколько шагов вглубь чащи. Совсем рядом, под кряжистой елью, уронив голову на грудь, сидел старик. Бороду и волосы его покрывала, что пепел, седина. Руки с набрякшими жилами облеплены муравьями. Лицо же хранило следы улыбки. Казалось, он дремлет, устав от тяжкого пути, видит чудесные сны, отчего покоен и счастлив. Но, тронув сидящего, Артюшка тотчас в замешательстве отпрянул. Хладом веяло от старика. Безносая видно по всему приходила за ним совсем недавно. Не успевшее окостенеть тело хранило ещё знаки живого. Ни смердящее гниение, ни осквернение зверем не успели коснуться его.