Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 14)

Накануне, ещё до восшествия первых лучей, пронзительный крик уничтожил покой нойды. Прижав к груди сжатое в комок детское тельце, навстречу из сумеречного утра выступила женская изуродованная плачем щуплая фигурка. Не единожды ему, в облачениях старого духа-ворона, приходилось вызволять из цепких объятий болезни своих собратьев. Но сейчас творилось нечто особенное. Женщина в сильном испуге только жестами могла указать на корчи ребёнка. Средь лопарей бытовало мнение, что подобные корчи есть не что иное, как знак «подменыша». Время от времени гномы и карлицы, живущие под землёй, объявляются на свет божий и крадут человеческое дитя, подкладывая взамен своё, подменное. И, коли оставишь такого оборотня жить, не избежать беды. Покорная, незлобливая лопь, приученная к смирению и терпеливости ледяным нравом северной земли впадала в крайнее ожесточение, когда речь заходила о порушении древних верований и обычаев. Разгневанные и разгорячённые люди стояли сейчас у жилища Молехонга, готовые в любую минуту наброситься и растерзать несчастного мальца. Последней защиты и заступничества вымаливала обезумевшая от горя мать у всемогущего нойды.

Молехонг долго молчал. Долго бубен издавал взволнованное, таинственное звучание, да многочисленные металлические кружки и фигурки одеяния звонко вторили ему. Наконец внутренний взор нойды ожил. Душу избранную, способную силой своей превзойти многих, учуял в мальчонке дух пронзительный.

Что сказать людям? Тем, что в напряженном ожидании замерли у входа. Тем, справедливо ждущим крови. Тем, чьи опора и смысл, в строгом соблюдении неписанных канонов древности. Канонов, сберегавших всегда прежде их предков от «колотья» и морока, от смерти и лютой немочи. Они думают, что будут спасены и нынче, стоит перерезать глотку «перевертышу». Они, конечно же, так думают. Иначе вера в доброту и совершенство их богов неизбежно рушится. И всякой нечисти открыт доступ в мир трудов и надежд человека.

Но как быть ему? Ему, знающему правду. Ему, призванному оберегать саамов и обязанному не допустить убийства сейчас. Мука его была настолько велика, что тошнило и мутилось во взоре. Он постарался, как мог успокоить пришедших, заставив их покинуть поляну. Они послушали его. Но Молехонг знал, что всё повторится. Ничто не могло остановить в решении суеверных лопарей.

В страшном смятении шёл Молехонг к озеру. Чуя трагедию человека, седые волны вскипали из тёмных глубин, бились о гордые каменные утёсы и, рассыпаясь на тысячи мельчайших брызг, уходили в небытие. Бессмысленное небо зияло над головой. И не было сил стряхнуть с души оцепенение и боль. Безжизненная ночь не принесла облегчения.

Наутро прояснило, забрезжил робкий рассвет, и в наступившее затишье повеяло теплом. Ещё недавно хмурые воды поменяли свой нрав, поражая взор своей прозрачностью и чистотой. Священное озеро вещало. И там, где густело дно, медленно проявился силуэт летящей птицы. Таинственный знак мог означать только одно – путь. Отчего чуткая душа нойды затрепетала, предвосхищая грядущее.

Было ещё совсем рано, когда Молехонг, взяв ребёнка, покинул родные места.

Долгая дорога врачевала душевные раны человека, рискнувшего бросить вызов судьбе. Забота о мальчонке отвлекала от мрачных дум. Но пустота, поселившаяся в сердце отныне, стала неизменной попутчицей его. Она была безмолвна, безлика и бездонна. Густа, как самая беспросветная ночь и мучительна, что жажда. Пустота – эта смиренная бездна души, чудовищная каверза природы в нас, хранительница ключей к тайнам бунтующей крови. Её мы страшимся и проклинаем, от неё бежим и возвращаемся вновь. Она, как яд смерти, выпивается в одиночестве и губит или спасает душу.

А где-то там, вдали, ждала, опоясанная Каменным Поясом земля. И студеные ветра возлежали на груди её, взывая к суровому милосердию. И остроконечные ели, впиваясь вершинами в низкие небеса, жалились закатным зорям, проливающим алую печаль свою. Там он найдёт избавление и покой. И, быть может, в космах Златовласой Богини заплутает его смертельная усталость от жизни незначительной и случайной. Так думал Молехонг, а пустота, ворочалась внутри него, тучнела с каждым ударом сердца, будто чего-то ждала.

Перемены настигли внезапно. Поперву пришло удивление. Русоволосую, зеленоглазую певунью Дашу его сердце заприметило сразу. Когда довелось встретиться им мир жил во власти талых апрельских вод.

Прохладу седых утренников нарушал радостный гомон птичьего населения. То там, то здесь на сухих, прогретых солнцем местах, проклюнулись первые подснежники. Их пушистые колокольцы всегда поражали Молехонга чистотой и наивностью своей. Неожиданная встреча со странным инородцем напугала девушку. Однако испуг тотчас прошёл, стоило встретить взор незнакомца. Молехонг же ощутил неведомое доселе волнение. На душе вдруг сделалось легко и чисто. Невесть откуда нахлынула радость. Она затопила луг, речную пойму, преобразив обычную деревеньку на каменном пути в самый притягательный уголок здешних неприветливых мест. Скромная, неброская, ровно полевой цветок, красота крестьянской девушки заворожила его, заставив забыться на время, замереть болью своей. Запретным было для всесильного нойды чувство то. Запретным и оттого ещё более притягательным.

Поначалу Даша в смущении убегала. Но вскоре чужак стал волновать её.

Дни стремительно летели. Деревенская молва о странном инородце с мальчонкой, пришедшем издалёка, несколько смирилась и поутихла. А он всё жил подле своей нечаянной любви не в силах уйти прочь.

Однако, была ещё одна причина, задержавшая путь Молехонга здесь. Тайновластная Богиня подала о себе знак. Однажды в мрачной преисподней сокрытой в тайге пещеры средь морока и коварной мглы, растворясь в монотонном звучании бубна, Молехонг долго камлал. Его горло, набрякнув жилами, рождало древние звуки. Они вырывались на волю то низкими и тяжёлыми, как свинец, то резкими и звеняще высокими. Умение петь пришло к нему после болезни. Духи, даровавшие столь важное научение человеку, были бы глухи к миру людей, если б не эта пронзительная песнь нойды.

Вялый огонь, каждое мгновение готовый погаснуть, однако с завидным упорством жил. Здесь, в узилище тьмы, его слабеющее мерцание, будто подавало надежду всему живому. Здесь впервые и настигло Молехонга священное безумие мудрых.

В тот незабываемый день, словно невидимое солнце взошло во тьме подземелья. Губительно чёрными были лучи его. И там, где приглушённое пением сознание ощутило свою грань, возникло видение немыслимой силы и красоты. Нагая златоволосая красавица, пленительно нежная и жестокая взором, показалась на миг. Достало краткой доли вожделения, дабы злой морок, будто проказа поразил чувства. Вязкий, губительный для дыхания воздух сделался молозивом. Всё исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив окаменевшего человека сидеть в ледяной утробе пещеры во власти смертельной тоски. Гортань его всё ещё саднило от ранящих, хриплых звуков. Бубен продолжал будить тишину. Но время уже остановилось, между жизнью и смертью не оставалось и малого продыха. Такие воронки рождает земля в местах сокровенной силы своей. Тогда мутится разум, и только безумец способен преодолеть, насланное духами забвение. Настигший ужас, обжигающий, будто плеть, выгнал тогда Молехонга под звёзды, заставив забыться спасительным сном.

И уж после, увидев маску смерти на лице Даши, он решился на отчаянный поступок, вернуться в роковую пещеру. Туда, где мир власти смертоносной богини. Но, где ещё можно отыскать меркнущую нить жизни человеческой.

Глава шестая. Сора-река.

Стоило утренним петухам возвестить побудку, как Верх-Яйва, обихоженная выпавшей за краткую ночь росой, загомонила ранней заботой. Ночной сон вернул Мите силы и бодрость духа. Так уж от веку заведено, юность завсегда берёт верх над всяческим лихоимьем, стоит крепко выспаться. Вот и сейчас Митю полнила беспричинная радость. А легковесные, кудрявые облачка виделись прекрасными ангелами над головой.

Ямские сборы оказались спорыми. И вскорости сдержанное звучание от идущих подвод разошлось окрест, будто круги по воде. Потревоженное чужими запахами чуткое зверье успевало прытко хорониться в чаще. И всё это многоголосое и сноровистое лесное диво сейчас сторожко следило за людьми из мохнатого лапника и кряжистого сухостоя. Еще сонный Дворняга немногословный спозаранку, однако, следуя особенностям своей любознательной натуры, будто сам с собою рассуждал: «Ужо сколько ни живи, а удивление сыщется. Вся деревня об инородце вечор уши протрындела. Будто он, поганец, обмершую деваху в тайгу уволок. Только видел я своими зенками девку ту ныне. Живёхонька она и весела, что птаха ранняя. Провалиться на месте видел!» – закрестился возница – «По двору порхала нынешним утром куда как живёхонька». Дворняга на минуту замолк и, почесав затылок, будто сам с собой добавил: «Чудеса, да и только. Бабы-то гомонили, будто померла она вовсе». До Мити долетало невнятное бухтение Федьки. Но солнце уже успело позолотить верхушки деревьев благодатным светом своим, а окружающий мир так млел в ожидании праздника доброго летнего дня, что более ни о чём ином думать не желалось. Мог ли убаюканный сладким звучанием дороги Митя знать, что впереди его ждёт новая встреча с человеком, напоминающим обликом своим мудрую птицу. И будет встреча та полна трагедии и боли.