Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 15)

Но, подумайте только, что сталось бы со всяким из нас, коли ведать наперёд извороты судьбы своей. Быть может мучительное ожидание неизбежного есть самое пагубное снадобье для души, устремлённой к воле. Не оттого ли зачастую памятью мы так неистовы, дабы силимся отыскать первопричину настигших нас событий в минувшем.

А сейчас, навеянная благодатью и покоем окружающей природы, Мите вспоминалась далёкая река Сора, край сдержанных холодами красот, волшебных зорь, монастырей и отшельнических скитов. Русь Святая из века в век зижделась на молитвенном подвиге старцев, схоронившихся от мира, дабы несть сокровенное ему. Дух от такого радения крепчал, а сердце становилось зорким ко всякой толике кривды. Такой путь постижения святости многими почитался, как единственно возможный во благо спасения души. Хотя задолго до новых времён волхвы русские, ожидавшие приход Мессии, жили в миру и держали мир на плечах своих едино силою духа и мудростью. И сие на первый взгляд несложное жизненное правило мало кому удавалось превзойти.

Согласно воле матушки и провидению в одной из таких северных обителей Мите и довелось провести отроческие годы. «Утишь ум свой, освободись от плена страстей, внимай сердцу» – учили заволжские старцы. Традиция, некогда возведённая в ранг закона великим подвижником святой православной Руси Сергием Радонежским – взращивание в себе силы духовной, сбирание по крупицам, по малой толике, духа святого – уходила корнями в столь глубокую давность, что терялся отсчёт самим временам. Но именно это старание составляло всегда основу мира русской души, ощущение ею Родины, питало род и открывало высшие смыслы бытия. Благодаря этому священному старанию вечные идеалы человечества, такие как непоруганная честь, незамутнённая совесть, верное слово, часто возвышали личность до подвига, до способности жертвовать собой в минуты испытаний веры и смертельной угрозы близким.

Здесь, между Белым и Кубенским озёрами, внешняя незатейливость и простота скромной жизни, суть сурового жилища праведника, однако имели под собой как раз ту особенную глубину духовного делания, ради чего и было задумано столь строгое построение аскезы. Отчего тишина, обитающая тут, не была пустой. Её насыщали молитвы, звучащие здесь прежде. И дух молитвенного Слова был настолько крепок и могуч, что требовалось порой мужество души, сравнимое разве что с боевым искусством русских, дабы устоять в Духе.

Не случайно здесь бытовало неукоснительное правило, заведённое со времён Нила Сорского. Монашеские кельи должны отстоять друг от дружки так, дабы никакой звук, даже звук молитвы, не мог нарушить полновесное молчание мира.

К тому же чистые помыслы и горячая устремлённость к Богу, погружённые в безмолвие суровой, северной земли, несли душе созерцание и глубинный уход в себя. И она прозревала ко многому.

Не раз спасала Митины думы в минуты душевных невзгод и волнений, потемневшая от столетнего бдения, скромная деревянная церковенка Сретения Господня, что приютилась на верхнем берегу Соры. Сказывали, в огромных коробах на собственных горбинах носили иноки на сырой, болотистый луг пригодную для постройки под неё землю. И, может быть, оттого дух в церковке сберегался особенный, незамутненный и горький, будто очищающая слеза. А сам обветшалый и крайне скромный облик её, словно утверждал собою неукоснительное тут правило: «Возлюби аскезу, нестяжание и смирение». В миру человека, живущего по сему правилу, «мирского мятежа бегая», называли простым и одновременно ёмким словом нестяжатель.

Длинными, зимними потёмками, когда вкруг стыло хрустели урочища, Митю влекло в келью Феофила. В речах старца светилась такая отцовская любовь, что очи отрока яснели и самые дерзновенные мечтания окрыляли душу. Пылкая натура его отдавалась тогда порывам этим, будто парус свежим ветрам. «В различенье, Митя, суть помысла, путь духа» – наставлял отшельник – «Много незрячего люда по земле бродит ныне. Корысть им очи духовные застит. Тьма взору такому сестрица. Озлобленные волки в душе слепцов воют, сердца же их каменеют и чахнут без времени. А ты, Митюша, более очам иным доверяй, тем, что правду с кривдой не мешают. Только немало потов сойдёт, пока ведение то объявится в ином прозорливце» – Феофил глубоко вздохнул – «На то он и человечина, тварь божия, дабы трудиться мог над собой денно и нощно». Бывало старец недоговаривал в суждениях своих, как бы оставляя собеседнику особенное право домыслить неизречённое.

И Митя напряжённо искал ответы, зачастую находя их в книгах и свитках, являющих собой особое достояние скита. Большинство книг принадлежало вероучительскому толку: евагелия в богатых сафьяновых переплётах, псалтыри и канонники видом попроще с огрубевшими от времени деревянными, закрывающимися на замок обложками, часословы. Как зеница ока сберегалось скитниками лучшее творение первопечатника Ивана Фёдорова, Острожская Библия. Всё это имело свой вес, ценность и значимость. Но душа, согласно только ей ведомым тайным вехам, трепетала пред словом живым и радовалась или лила слёзы зачастую пред вымыслом, но таким, в коем божья искра давала о себе знать. Книги, повествующие о звёздах, о величине и форме Земли и расстояниях её до неба, вызывали у Мити необычайный интерес, но душа алкала иное.

И однажды в тёмном, поросшем тенётами углу, он обнаружил ветхую, рукописную книгу. Она не имела оклада и первые листы её были погрызены мышью. Но Митя пришёл в великое волнение, когда начал читать. Откровение явно водило рукой писавшего. Сеча лютая, ровно гроза, разразившаяся на Куликовом поле, предстала явью тогда, пред внутренним взором юноши. Грозная плазма дерзкого, ярого духа, ровно калёный нож масло, резала вражеские ряды, оставляя тысяче своих воинов тысячу дорог для идущих след дружин. И прежде, чем размозжить череп неприятелю, сила эта ломала хребет самому вражьему духу. И сия воинская доблесть имела краеугольным камнем в основе своей духовные основы русских, отточенные тысячелетней практикой, когда они уходили от смерти там, где другие были бессильны.

Время, сделавшись прозрачным, не в силах противостоять страсти вдохновенного слога, взволнованный и разгорячённый Митя дрожал, как в лихорадке. А воображение рисовало всё новые картины битвы. И гимн Перуну, который с остервенелой торжественностью пело всё православное воинство, круша супостата. И тот ярый огонь, что выжигал дотла нервы врага. И распахнутое до бездонной синевы русское небо над обагрённой человеческой кровью землёй.

Он долго недвижно лежал потом с широко открытыми, невидящими глазами. Душа полнилась священным трепетом. Казалось ещё немного и сердце вырвется из груди.

Но от одной коварной мысли, поднявшейся из самых неосязаемых глубин естества, исходило саднящее беспокойство. Митю разрывало страшное сомнение: как рабы божии, смиреннейшие из смиренных овец христиане, из коих по большей части состояли войска князя Дмитрия, не убоялись возжечь столь суровое огнище в душах своих. Способна ли раболепная, а значит оскоплённая душа стать силой, рождающей дух победы.

Свои сомнения Митя обратил к Феофилу. Тот строго глянул на вопрошающего, но в беседе не отказал.

Не должно сердцу православному сомневаться в чистоте истока. Только сирые слепцы без рода и памяти, меряя Русь по себе, думают, что недоспелок она, молода и незрела, что зелен плод. Скажу, Дмитрий, верно учуял ты, супостата одержали на Куликовом не спроста. Великая Русь никогда под чужаком не ходила, ибо дух предков сберегала. Да и не секрет в том, что коль научишься за отцов, дедов, да прадедов стоять, то уж за Отчизну сполна постоишь.

Митя аж задохнулся от волнения: «Так они ж пням поклонялись, идолов творили предки те!»

«А откель Сергий Радонежский тропку торил к вере православной небось слыхивал. От Перуна, да Сварога тропка та».

«Эх, Митюша, кабы в человеческом нутре страстей, да зависти числом помене было, да кабы крылья душе русской не резать по живому, так краше Руси матушки не сыскать. А замарашками, да медведями чистят нас чужеродки от бессилья и зависти безмерной. Да и скажи по правде, коль корни у древа могучего подрубить, родят ли плод ветви. Вот то-то и оно, что толку не жди. То и с родиной нашей голубушкой. Никогда, слышишь, Дмитрий, никогда и никому корни те подрубить не удавалось. Ибо великое прошлое и будущее Руси единым духом крепится. А дух, равно, как и душу безгрешную, уничтожить нельзя».

Митя убежал тогда к реке и горячие слёзы, рождённые чем-то невысказанным, до боли родным и неимоверно далёким, пролитые в одиночестве вконец утешили его. Скромная, северная природа, жившая вокруг в поре августа, стараниями пауков и паучишек развесила всюду живописные тенёта-письмена. Их легковесные нерукотворные окружия говорили с человеком на языке благодатной красоты. Отчего думалось легко и свободно.

Воистину живительны истоки многотысячелетней Мудрости человечества. Какие зачастую невостребованные пласты мысли и опыта насыщают их глубинную суть. Какие вершины божественного откровения, недоступные до поры ни мыслителям, ни музыкантам, ни поэтам ждут своего часа. Однако трепетному сердцу и пытливому уму ведомо, что откровения и знания, приумножая скорбь о несовершенной природе человека, заставляют ступить его на путь тяжелейшего труда, способного со временем стать путём светлого восхождения в Духе. Тогда осколки Бытия собираются воедино, приоткрывая замысел Творца. Дух Святый теплится в очах того народа, который живёт Горней Правдой сей. А, коли внемлешь себе, так и за Правду- матку повоюешь.