Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 16)

Время за годом год стремительно летело. Жизнь скита шла своим чередом, проникновенная молитва, умное сердечное делание, самодисциплина и бесконечный труд души. Митя мужал умом и сердцем. Книги же, ровно добрые друзья и наставники оставались всегда рядом. Феофил внимательно наблюдал за занятиями юноши, их беседы становились всё более глубокими и серьёзными. Митя делился со старцем рассуждениями из книжных премудростей и немало гордился образованностью своей.

Но однажды, когда белёсые от инея дерева подёрнула мёрзлая дымка. А в объятиях хлада присмирело и затаилось всё живое, Митя, по обычаю придя к своему наставнику, застал его в глубокой печали. Старец в тот вечер более молчал, нежели говорил, тем особенным молчанием, которое проникновеннее всякой речи. Он, будто горевал о чём-то. Для Мити это спокойное, бессловесное осязание мысли было привычно и не вызывало удивления. Но когда Феофил, додумав свою тяжёлую думу, наконец заговорил, Митю рассекло, что мечом: «Знаю, Митрий, тягу твою к научению. Вижу книг немало прочёл. Умом мир мерять желаешь. А только ведай, не всякая буква правдой питаема». Слова Феофила для Мити, почитавшего книги, ровно богов, величайшими кладезями мудрости земной, оказались горячи, словно неистовое огнище. Почему-то горько подумалось: «Неужели Феофил может так зло шутить, посягая на святая святых? Или помутился разум его?»

Будто тысяча воспалённых лун объявились разом в душе юноши, в мановение ока, оборотив в пепел былые привязанности. Как же так? Где защиты искать? Не вместилище ли порока то, что покушается на незыблемость писаний святых? О, скольким непокорным сердцам достанет пищи тогда! Как воспрянет дремотная, суеверная Русь с борением умов молодых, мятущихся, коль станет дозволительна вольность сия – «Не всякая буква правдой питаема!» Даже самые любимые Митей книги потускнели в свете услышанного, и как бы подёрнулась дымкой их буквенная вязь. Кому и чему верить? Что усмирит сомнение? Не тут ли ересь свивает гнездо своё? Митя цепенел от дерзости размышлений. Разгорячённый ум затмевал духовное видение. Смятение рождало жар, а сердце сжималось в комок и ныло. Церковка, что мать кротко ждала его всякий день и час. Но лики на иконах безмолвствовали, сумерки точила горечь, а молитвы исчезали бесследно в бездонном омуте небес. Ум продолжал бунтовать, внутри же постоянно царили всё те же безжалостные сомнения.

Даже в ночи терзания не утихали: «Видать напрасно приходил Христос в обитель всех скорбей, в сей ветхий храм!» – всё чаще приступала к душе воспалённая мысль. В такие мгновения безысходности рыдания сотрясали плечи отрока, а неведомая печаль овладевала душой настолько, что дыхание становилось неровным и прерывистым.

Нередко рассвет заставал его лежащим пред алтарём без чувств и воли к жизни. Однако мудрые глаза Феофила были всегда рядом. Сострадание читалось во всём облике старца, но речей пустых он избегал, ибо знал «священно безмолвствующий, да путь осилит». Время будто исчезло для Мити. Смятение было столь велико, что всякое мгновение ощущалось душой, ровно раскалённая плазма без берегов и границ.

Та, врезавшаяся в память, беззвёздная ночная хмарь была особенно тяжела. Сон-забытье тотчас испарился, стоило предутренней мгле надорвать ветхий полог ночи. Сквозь притуплённую боль проступила необычная, кристально чистая тишина. Так случается в редкие мгновения жизни, когда лёгкое, неосязаемое касание из ниоткуда, словно ветерок в грудь постучится, вдруг настигает нас и преображает наш внутренний мир настолько, что уж прежними мы едва ли захотим оставаться. Ибо становится сердце зрячим к тому, что прежде скрывала от нас пелена обыденности и собственных несовершенств – малых и больших пороков, страхов и нелюбви. У Мити перехватило дыхание. Взор потемневших от времени икон ещё миг назад такой безжизненный и холодный вдруг сделался тёплым и бесконечно родным. Свод храма, казалось, исчез. Над головой человека теперь сияли необычайно светлые небеса. Даже светцы10 затаили дыхание, когда их несказанная высь пробудилась в груди.

И в это самое мгновение вдруг зазвучали, казалось внутри самой человеческой сути, нежные, милосердные слова: «Не надо слёз, утрись. Ты голоден? Поешь. С ладоней и волос смой суетность невежд». Из каких глубин священной муки явились они на свет божий? Чей бархатистый, красивый глас различало сейчас сердце? Митю, ровно волной, накрыло смущение. Но совсем малым краешком сознания он всё же сумел уловить главное: «С ним говорит Христос. Боже! Да, это ни с чем не спутать, он был уверен, что слышит голос Христа». И мгновенно в краткое замешательство проникла, заметалась беспокойная мысль: «Разве более других достоин я? Из всех чад твоих, господи, и более смиренные сыщутся!» «И у тебя много чад будет, ибо многие за тобой пойдут» – всколыхнулись незримой волной смыслы.

Думалось ли Мите в тот краткий миг откровения, что так просыпается в душе редкостный дар духовидения. И многое, что на поверхности: будь то хитрованистое видение бога простолюдином, либо крестьянское богомольное усердие, или даже напыщенное, показное радение при церковных обрядах зачастую есть всего лишь бесполезное стенание пред закрытыми вратами Небес. Закон пробуждённого Духа, этот величайший дар Божественной сути, он живёт только в бескорыстных сердцах, способных сострадать и трудиться на благо высших смыслов Бытия.

Как-то невзначай тревога истаяла. Мысль потеряла всякую ценность, ибо сейчас говорило священное безмолвие. Мгновения, что полновесные меда, сделались густы и сладки. Щемило в груди и во всем окружении, даже в простеньких предметах церковного обихода ощущалась величайшая сила. «Спаситель, твоя ли безграничная любовь к человеку, маленькому и несовершенному, чья мятущаяся душа вечно прозябает в силках пустых суеверий и страхов, даёт нам мужество жить? О, как же надо любить, дабы сострадать малой слезе, пролитой потаённо».

«Благодать превыше закона» – легло на душу понимание. Так значит вот она какая, благодать, добываемая с мукой и страданиями через адские корчи сомнений и непогоду чувств. Благодать, раздирающая в кровь хлипкое естество наше. Благодать творящая, возвышающая до подвига. Благодать. Знать ей и статься тою правдою, коей должно умно мерить все дела и поступки свои. Благодать.

Митя глубоко вздохнул, возвернувшись в реальность дня. Грузные подводы, окружённые плотной, непроходимой чащобой, неумолимо двигались встречь солнца. Сибирский путь предстоял пред путниками во всём величии и красоте. Впереди за ядовитой дымкой непроходимых хлябей, почёсывая хребтины свои о низкие небеса, угадывались древние горы. Их каменный оскал, будто зубы дракона, жаждал страха и повиновения пред волей сильнейшего. И знаки того приближения уже проступали повсюду.

«Эй! Глянь! Эко тя поскрёбыша навернуло!» – вдруг заблажил Черепок, резко натянув вожжи. Дорога, сбегая с угорка, выказала сейчас одну из своих малых шалостей. И Николкина лядащая лошадёнка в очередной раз споткнулась и вдруг, подпираемая сзади телегой, начала съезжать вниз по крутому откосу вместе с возком. Но везение, как видно и на этот раз решило пощадить похмельного Кольку, успевшего намедни побаловать важной бражкой. Дело не дошло до краю. И сейчас обалдевший от испуга он, дико озирался вкруг, не в силах поверить в счастливое избавление. «Вот уж не соврёшь. А для пьяницы у бога за пазухой завсегда местечко припасено» – ухмыльнулся Дворняга. Крутые спуски в здешней части дороги не раз застигали неопытного возницу врасплох. Чуть подале она становилась вовсе коварной. Бывало, приходилось выпрягать лошадушек и вести в поводу, так как гружёный возок порой несло вниз не шутейно и его спускали на возжах с десяток мужиков. Из простодырого же Кольки сейчас на радостях, ровно из ноздреватого мешка, посыпалась всяческая несусвять. «Эге гей!» – орал он остервенело в таёжную пасть. «Эге гей! Мать твою, не возьмёшь! Не такое видывали!» – ёрничал он, всем своим напыщенным видом показывая неведомо кому, какой он Колька баской, да ухватистый. «Глянь ко, какими кренделями дрищет» – расхохотался Двоняга – «чем меньше прыщ, тем боле зудится». Митю позабавило Колькино пустобрёхство. А тот с перепугу ещё долго подвякивал, стараясь придать себе пущей важности дорожного знатока и рубахи парня, которому всё ни почём. Но пред силищей молчаливых увалов Колькино бахвальство, ровно назойливость комара, всего лишь царапало слух, не оставляя в душе никакого последствия. «Вот таких-то пупырышей дорога и не жалует» – проворчал с досадой Дворняга – «здешние места особливо строги с пустопорожним. Эх, жизнь, жизнь, чаго только на свете белом не сыщется» – пробубнил он.

Однако, как только всё уладилось, и дорога слегка присмирела во нраве, Митя вновь возвернулся в минувшее.

Память, словно разноцветные опавшие листья, ворошила одну за другой изжитые думы. Вспомнилось, как однажды по осенней распутице в скит пришёл незнакомец. Мало ли их, бежавших по Руси-матушке, прибивало сюда, в прибежище отшельников. «Всякому путному посильную помощь, да окажи» – гласил неписаный закон дороги.

Так и этого, измождённого странника, приняли с подобающим вниманием. Оставаться подоле здесь он намерений не имел. Но утром сильный жар приковал его к постели. По распоряжению старших Митя ухаживал за больным, всячески стараясь облегчить его страдания, поднося отвары из трав и лекарственных корений. Но простуда неумолимо огнищем выжигала всё нутро пришлого. Бедолага метался в бреду, и время от времени с его воспалённых уст срывался шепот – «книгу схорони…книгу…».