Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 17)

Болезнь, не смотря на все усилия врачевателей, прямо на глазах пожирала, и без того прозрачное, тело больного. К рассвету девятого дня сознание неожиданно пробудилось в нём. Судорожно цепляясь за Митину руку, он вдруг заговорил быстро и горячо, словно боялся недосказать: «Возьми заветную книгу, малец. Из тайной библиотеки Грозного царя она. От пращуров слог ведёт, тех, кто мир в чистоте держали. Никто из сермяжных, скаредных людишек не сможет прочесть написанное. Удел избранных правда сия».

Затем последовало и вовсе странное. Очи умирающего ещё таили искры жизни, но смотрели уже вглубь себя, в таинственное и вечнождущее небо души. Быть может, священный свет заветной звезды виделся им. Или ангел взмахом белоснежных крыл начертал пред угасающим взором неведомые знаки. Но только болящий, продолжая напряжённо всматриваться во что-то различимое только ему одному, внезапно приподнялся на ложе и на устах его, будто песня объявилась. Проникновенны и щемящи были слова её. Токи великой любви ощущались в них. А волшебная сила певучей речи прикипала к сердцу и жалила: «Так отмеряно роду, взошедшему на престол после Тихого Рюрика триста важных годков и борения со краплёною силой чудовища».

Чуть слышимая прохлада коснулась виска Мити, словно ветерком опахнуло. Пришлый же продолжал, ровно в бреду: «Жестока судьба Молнии чёрной в цвет, что на Русь изольётся гиеною, не родит добра, срыщет ворога, но кольца сронить обручального не удастся ей со руки святой».

Где-то в глубине души волком взвыла тоска. Безысходность и мука дышали жарко в затылок, ухмыляясь неизбежному. А обмётанные горечью уста продолжали: «Будет долго стыть в ледяном гробу, не придан земле тот, кто смерч постиг. Но о камень тот иудейский плен разобьётся в прах во единый миг. Муку, грязь и пыль всех путей земных примет русский род, кровью вымолив».

Жуткое и одновременно торжественное зрелище являло сейчас измождённое болезнью тело. С землистой, покрытой холодным потом кожей оно уже подчинилось неизбежности смерти и покорно ждало всепрощающего хлада её. Но глаза оставались жить. Они кричали в то время, как бескровные уста способны были только хрипло шептать: «Как закончиться тысячелетию, побегут с Руси многие весталки. Карлик с чёрным лицом обнаружится на недолгое время смятенное. И тотчас государем стремительным возвеличится всадник невиданный. То предтеча Златому правлению на Руси незабвенной и суженной».

Словно дрожащий бутон под знобкими летними росами была в этот миг душа. Древняя и молодая, обременённая тяжбами и легкокрылая однорядь, эта удивительная спутница небес в человеке подавала знак о себе, указуя единственно важный для него путь, путь бескорыстного служения миру.

«Жало смутных дней – государя кровь» – прошелестели, остывая, сухие губы. Здесь дыхание болящего стало прерывистым и вскорости, вытянувшись во весь рост, он умиротворённо затих. Схоронили неизвестного на крошечном погосте между двух безымянных островов. Отчитали, как и полагается заупокойную, да и ушла святая душа к небесам.

Митю потрясло случившееся. Скупые слухи о существовании пророчеств давненько приглушённо велись за скитскими стенами. Не было сомнений, что предсмертная речь незнакомца принадлежала к их числу. А ещё шептались монахи, будто бы время от времени являлся избранным прекрасный Ангел. Который писал волшебные письмена на закатных облаках прямо пред очами праведника. Редкая душа могла осмелиться прочесть то, ибо слепли сердца многих пред великой тайною земных времён. Опыт же и молитва вещих старцев Святой Руси позволяли проникать мыслью в будущее, не нарушая порядок мира. Но старцы те умели молчать, народные труды смущать не смея.

Вскорости, перебирая скудные вещи усопшего, Митя наткнулся на книгу. Была она тяжела и объёмна, в грубом, позеленелом от времени переплёте с еле различимыми пометками на полях. Ни конца, ни начала эта рукописная книга не имела. Странные, замысловатые записи и рисунки буквально испещряли её.

Ввечеру старец пригласил Митю к себе. Юноша впервые видел его таким взволнованным. Феофил несколько раз прошёлся по келье прежде, чем смог заговорить. «Худая весть в дверь постучалась, мальчик мой» – увлажняясь взглядом молвил он – «Сказывают охотник на человека объявился. Рыщет вкруг скита, ворог. Стало-быть уходить тебе надобно. Пришло время приобресть то, что ни деньгой, ни уговорами не взять. Отныне попутчицей и откровением для тебя путь-дорожица станет. Ступай встречь солнца, то богов путь русской душе. Да не обессудь, чего недосказал. Пустое слово – лишняя ноша».

Вслед за тем пришло печальное известие о безвременной кончине матушки. Уже более ничего не сдерживало Митю в скиту. Что делать, куда идти? Однажды вечером, когда густые сумерки в очередной раз разбередили в сердце непонятную маяту, Митя взял книгу и долго всматривался в очертания старинной карты, что была на листах её. Там могучие континенты, погружённые в стихию северных океанов, соседствовали с неизведанными четырьмя островами.

Ночь прошла в слезах и молитве. Под утро краткий сон сморил юношу.

Ему снились величественные, белокаменные храмы и красивые люди в нарядных одеждах. Странное зрелище являли собой небеса, в присутствии двух дивных светил глаз различал звёзды. Самая яркая из них сияла в зените, прямо над головой.

Внезапный толчок в плечо нарушил сновидение, но в последний миг, прежде, чем наступить яви, в полудрёме откуда-то будто из вихревой воронки, свисающей с потолка, прозвучал сочный, бархатистый голос: «Это Лось – Полярная звезда».

Митя открыл глаза. Рядом не было ни души. Лишь сердце учащённо билось в груди, да утренний луч света рассыпался загадочными бликами.

Вскоре северная тропа повлекла его через Камень в неведомую Сибирь. Драгоценная книга продолжала оставаться предметом его особого внимания и духовных исканий.

Телега, тонко скрипнув, остановилась. Таёжная явь вновь завладела вниманием Мити. Причиной краткой заминки стал перебегающий дорогу малый ручей. Дружная семья лесных ключей, ручьёв и речушек, питая толстые мхи, богатые травы, гиганты дерев и малые и большие болотца, жила здесь по своим счастливым законам. Говорливая, либо спокойная эта вкусная водица заботливо обихаживала всё живое в округе. Вот и сейчас люди и лошади наслаждались благодатью чистейшей, лесной влаги. Истомлённый полуденной жарой Дворняга, довольно фырчал наравне со своей кобылкой. «Ну, Митюха, живём!» – радостно восклицал он, загребая полные ладони прозрачной отрады. Мир улыбался. И казалось не сыскать во всей земле силы способной нарушить это безымянное счастье. Но так уж заведено от веку, всё мимолётное проходит, уступая место привычной заботе и труду. Тяжеловесный обоз вновь закряхтел гружёными подводами, оборотя свои насущные старания дороге.

Глава седьмая. Скиталец

Крепкий, разлапистый кедр, способный долго сберегать солнечное тепло в своём могутном теле, оборотился ныне защитой и пристанищем для другого дальнего путника.

Длинный, худой, ровно стернь, человек лежал неподвижно на толстых северных мхах между мощными корнями гиганта. В звёздную няшу небес из холодных зрачков его смотрела бездна. На указательном персте правой руки, говоря о знатности происхождения обладателя, таинственно играл в остудном свете луны, вправленный в богатую жуковину11, внушительный самоцвет. Этот прозрачный камень издревле прозывался тяжеловесом12. Ибо считалось, что дух, заключённый в золотистом самородке, способен управлять человеческой волей.

Сейчас же, когда глухая ночь несла всему сущему покой, пришельца терзала память. Она была безлика и беспощадна, что смертное мучение. Бездонна и нема, как мука падших небес. И то задавленное сипение, схожее со звериным, время от времени вырывавшееся из груди лежащего, было ничем иным, как порождением не мерянной тяжести и глубины памяти. Не от муки ли сей он так безоглядно бежал, утратив имя, удалившись от родных, обречённый на отчаянное скитание. Не она ли так сейчас червоточила внутри скитальца, путая мысли и делая дыхание прерывистым.

Словно пёс, ревностно остерегая тайные предначертания краплёной судьбы, зловеще мерцал на руке хозяина загадочный камень. Холодная испарина одетой в граниты здешней земли проступала вкруг. Но неулыбчивое, сумеречное начало её насылало в безрадостную душу незнакомца лишь беспробудную хмарь и уныние.

Отчего думы его, без меры набрякнув чёрной маятой, ныли теперь, что застарелая жестокая рана.

Всё сталось давным-давно, когда вытянувшееся, пугающе холодом и неподвижностью тело матери поглотила могила. Тогда, как слепой щенок, он тщетно искал утраченную любовь. Забиваясь в самые потаённые закутки дома и, проливая горючие слёзы, он мучительно пытался отыскать хоть какие-то объяснения свершившейся несправедливости. Отчего так жесток мир? Почему бог, от которого всё зависит, попустительствует злу? Может быть, он сам и есть зло? А что, если его и вовсе нет? И что такое нужно совершить ему, слабому, беззащитному, обделённому материнской любовью заморышу, чтобы отомстить за несправедливое страдание? Одиночество всё более преследовало недоросля.

В это время в доме появился человек, которому поручалось воспитание и обучение подросшего дитяти. Был он востёр на глаз и выказывал выдающиеся познания во многих науках. Да и не мудрено, ибо принадлежал сей востроглазый к иезуитам, тайному европейскому ордену, обладателю обширнейших знаний о естестве земной материи и законах мира. Но мало кто догадывался, что служили иезуиты своей тайной цели, открытой только избранному кругу посвящённых.