Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 13)

Смерть, смертушка. Разве не ты мерило и смысл дел человеческих, подвигов и трусости, чести и бесчестия, забвения и славы? Приход смертушки всегда торжественен и страшен. Тщетно взывать к милосердию, когда сама высшая справедливость в пустых глазницах её. Тогда не есть ли всякий вздох сверх меры, украденный у судьбы, суть греха людского? Однако редкая душа способна ступить за порог безмолвия без стенаний и горьких упрёков Создателю. Но как порой виртуозно настигает иного путника бездыханный полон вечного. Как кротко и бережно накрывается платом хлада бездвижное тело его. И чудится, что нет в том ни малой небрежности, ни случая пустого, а всё с попущения.

Неожиданная встреча со смертью озадачила Артемия. Его мужицкая натура, не привыкшая обременять себя бесполезными рассуждениями о тлене, крепко накрепко держала в обычаях своих истины неписанные. До вечерней зари хоронил Артюшка незнакомца. И только потом обнаружил холщовый мешок с пожитками старика, не подмеченный им прежде. Там же нашёл он несколько плотных листов бумаги, будто мёртвый старик благодарил Артюшку за проявленную заботу. По всему видно принадлежал он к чолдонам, жившим в Сибирь-землях с незапамятных времён. Их коренастые души уподоблялись самому могутному дереву здешних лесов кедру и были, по сути, смыслом и солью бесконечных просторов, уводящих к ледяным морям во власть чёрной, мудрой ночи. Никто не знал откуда они пришли и что хранят их древние роды. Но доподлинно известно, что были то люди русские. Вогуличи по отношению к чолдонам, что жадная, голенастая берёза. Бодро и бойко разрастается она по горелому, однако одна эдакую таёжную силищу не удержит нипочём. Поскольку дух её слишком молод и незрел.

Столько лет пронеслось, прошумело, будто вешняя вода по косогору, споро и резво. А всё одно, память до сей поры цепко держит то из внезапно нахлынувшего вечера, что не избыть, не изведать. Плотные листы из холщовой сумки мертвеца оказались точь в точь ровно в Митиной книге карты. И путь через Камень сказывали.

Как опалило тогда изнутри всего Артюшку. Какой бездонный омут переживаний овладел душой. Разве что бледнолицая кудесница ночь единственный, молчаливый свидетель слёз его видела всё, да таилась средь робкого тумана, смиренно вздыхала и жалилась о своём. Горячие, едкие потоки оставляли влажные дорожки на щеках, принося душе долгожданное облегчение и сладкую печаль. С тех пор жизнь Артюшки резко переменилась. Доселе дремавшее в судьбе избранничество заявило о себе полной мерой, не оставляя никакой возможности оборотить в попятную.

Глава пятая. Молехонг

Он помнил себя с раннего, чуткого детства. Всемогущие стихии похожие на богов ощущались рядом всегда в каждом обыденном маленьком и большом деле его жизни. Они были то ласковы и бережны с неокрепшей душой его, то жестоки и беспощадны. Рубцы, оставленные на сердце от встреч с этими немилосердными учителями, заживали долго и болезненно. Но неписанное научение, отсекающее в человеческой природе всё грубое и недолговечное, принадлежащее тлену, будто целительное снадобье проливалось на шрамы душевных непогод.

Там, где он родился, в Лапландии, где-то в сердцевине суровых северных вод Сейд-озера, обитало бессмертье. Самые отчаянные грозы-убийцы приходили сюда умирать, принося своё лютое безумие на алтарь вечности. В такие мгновения лиловое, набрякшее огнём и громовыми хрипами небо, терзало вздыбленную тёмную грудь водной бездны, соединяясь с ней в невероятном экстазе. Потом наступали усталость, отрешённость и покой. Мало кто из людей стремился понять смысл этой жуткой игры богов со смертью. Их пугали разъярённые смерчи, страшили безликие истоки стихий. Тот же, кому судьба повелела стать нойдой8 виделся ими таким же всесильным, как сами боги. Никто из смертных по доброй воле не решился бы взять на себя столь тяжкое бремя испытаний. Поэтому избранный с самого первого вздоха предчувствовал обречённую долю свою. Но прежде, чем войти в силу, ему предстояла смертельная схватка с проклятием богов.

Это случилось неожиданно. Подросток-недокормыш и без того чахлый, что подветренная берёза, вдруг крепко занемог. Тело его с каждым днём становилось всё суше и немощней. Непонятная болезнь точила изнутри, пожирая всяческие остатки жизненных сил. Но иногда неведомо как он убегал со своего ложа, бродил неизвестно где и возвращался здоровый и весёлый. Люди чурались его, так как родных слов он не понимал. А речи, произносимые им в тот миг, казались им нелепыми и непонятными. Наконец они решили, что духи отняли у него разум. Болезнь же возобновилась с ещё большей страстью, сильный жар лишал движения и туманил взор.

Родные печально наблюдали за происходящим, покорно ожидая конца. Охотники, они не раз встречали тускнеющий взгляд раненого зверя. Смерть тогда служила охотному занятию саамов, точно верная псина хозяину, выслеживая и поражая добычу на вздохе. Род нуждался в жертвенной крови диких тварей, рвал их затем крепкими челюстями, упиваясь обретённой властью. Мало что отличало тогда самого человека от жертвы его. Отчего смерть виделась людям естественным продолжением жизни. Но старый нойда, обойдя куваксу9 умирающего, учуял в терпкой тяжести влажного воздуха иное. Ровно дичина, прядая ноздрями, он долго ходил меж серых каменных глыб, невнятно бормоча и фыркая себе под нос какие-то заклинания, прежде чем объявил, что болезнь недокормыша особенная. И быть ему, недокормышу, новым нойдой, коли осмелится выжить.

Болючая трясина, однако, продолжала засасывать всё глубже и глубже безвольное, неподвижное тело, пока не приступил совсем близко огромный огненный шар. Раскалённый и жадный, ровно голодный шатун, он завис прямо над болящим. Простые желания вмиг обуглились, оборотившись в ничто. Казалось, сама душа человека стала густой и вязкой, будто древесная смоляная слеза.

Хотелось кричать, выть волком, но только слабые стоны слетали с воспалённых уст. Время нарушилось, оно просто перестало быть. Удушливые клочья окровавленного прошлого таращились отовсюду. Страх и паника мятущегося естества, снедаемого изнутри жаром, были столь велики, что рождали призраков. Бесплотные тени духов теснились у изголовья больного, касались лица легковесным тленом одежд. В большинстве своём эти бестелесные обладатели зверячьих личин пылали страстным желанием завладеть хоть малой трепетной частицей живого. Отчего злые корчи преследовали их обугленные, алчные взоры.

От жутких видений кровь вскипала, чернела и разъедала жилы. Гниющая плоть покидала остов, обнажая влажные хрящи и кости. Так продолжалось немыслимо долго. Немыслимо долго смертельная пляска богов бушевала в душе его.

Но однажды он ощутил себя птицей. Касаясь сильным крылом рваной кромки туч, он спешил туда, где бордовое солнце возлежало на просолённых, пенистых бурунах Белого Океана. Странная жажда гнала мудрого ворона вперёд. Странная и непонятная, будто сами боги. Что-то хохотало ему вслед, что-то вздыхало натужно. Но его вишнёвые глаза видели только горизонт, предвосхищая прекрасное будущее. Старое, кряжистое дерево в окружении древних вод, показалось вдали. Оно словно ждало крылатого путника, знало и жило полётом его. Что было потом не известно никому. Только с той поры, как болезнь отступила, он знал, что в теле его добавилось три лишних косточки, привнесённые во время жара неизвестным ваятелем, и называться ему теперь Молехонг. Великая тайна и сила вновь рождённого нойды была заключена в новом имени и косточках тех.

Рассыпалось в прах, отболело былое. Стихии стали понятны и подвластны ему. Как и прежде он мог обходиться малым. Но отныне неизбывное страдание вызывали в нём не боги, а грубая и несовершенная природа людей, служить которой он был обязан. Трагедия земных богов теперь болезненно отзывалась в душе его, невыносимо терзая грудь. Ему, как и им, поклонялись, боялись, искали защиты. Но невежество и убийственная простота нравов, бытующие промеж людей, глубоко ранили проникновенного Молехонга. Как часто приходилось ему видеть ужасную маску смерти на разгорячённых страстями лицах соплеменников, читать их судьбу и горевать от бессилия своего.

Путь за Каменные горы открылся Молехонгу не вдруг. Долго, очень долго вызревало в душе это всевластное, великое мучение пути. Подобно перелётной птице что-то направляло все его мысли и чувства вдаль. Там, в подземных чертогах по преданиям знающих стариков от глаз людских тщательно оберегалась главная святыня всех родов северных земель – нестареющая богиня непревзойдённой силы и власти. Золотой Бабой величали её одни, Златовласой Хозяйкой прозывали другие. Не всякий смельчак решался приблизиться к ней, избежав порчи. А уж, коли допускала она кого до себя, так человечьей природы в таковом храбреце оставалось ровно настолько, дабы свет божий с овчинку не померещился. Ибо смерти в богине золотой было больше, чем жизни. Множество Чёрных богов хоронилось вкруг неё по пещерам, сторожа торжественные сны повелительницы. Целый народ колдовской чуди ушёл под землю, дабы быть подле. Кто встречался невзначай с чудью, зачастую исчезали без следа.

В тот памятный день Сейд-озеро хмурилось. Молехонг стоял близ скользких от водной зелени валунов, и свирепая буря терзала сердце его.