Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 11)
Тем временем, тяжело проследовав до реки, обоз готовился к переправе.
«Вовремя подоспели!» – довольно выдохнул, повеселевший при виде жилья возничий, Андрюха Черепок, предвкушая жаркий банный полок, да ковшик живительной бражки ввечеру.
«Вовремя, что и говорить» – отозвался его закадычный дружок Ванька Корюкала.
«Митрий, слыш-ко, Митрий», – зашепелявил Андрюха – «Бают люди, здесь баба-заманиха объявляется. Она, шутовка этакая, такую дрёмь может сотворить с нашим мужицким братом, что не приведи господь! Вот те крест правду говорю!» – забожился Андрюха. «Она, заманиха, с виду вроде баба, как баба. Ну со всей оснастью, что справной бабе и полагается. А только в единую страхолюдну ночушку, когда она» – Андрюха устрашающе ткнул пальцем в беззвёздное ещё небо, памятуя, как видно о луне – «что адовым маревом пышет» – голос Андрюхи упал до шёпота – «ента окаянная баба в траву ложится и тешится, равно с полюбовником».
«Случись рядом какой никакой дозорщик, глазья её жарким пламенем наливаются, власья змеиными жалами становятся, руки упырьи тянет, в объятия, стало быть, заманивает, зазывает. Раззявит иной рот-то на прелесть эдакую, да и …» – Черепок удручённо махнул рукой.
«А ты ть её, заманильну-то бабу, голой ладошкой, али шаршавью за круп щупал?» – раздалось громогласное мужицкое ржание со след идущей подводы. То Ванька Корюкала гоготал во всю моченьку над Андрюхиной байкой.
Ванька с Андрюхой по дорожному делу почитались «не разлей вода». Смышлёный Андрюха давненько скумекал Ванькины послабушки. Шибко охоч был тот до лебяжьих тенёт бабьего племени. Что и говорить, знал окаянный Ванька ласковые обиходы с подходцем. Такие коленца порой выдрючивал, что иной бабоньке слаще мёду приворот выходил. А Ванька он завсегда тут, как тут, что паук при паутине. Хоть и в серьёзных годах, а почин свой выводил справно, ровно поп кадилью махал.
Андрюха, не менее разумея толк в бабьей породе, поскольку и сноровкою, и годочками моложе приходился. Однако коренного в заслугах не умалял. Ведал почтительный Андрюха про то, что жёнушку свою Корюкала обожал безмерно, пуще света белого любил.
«Глупа та птица, которой гнездо своё не мило» – частенько поучал старшой холостого Андрюху – «Нет ценности супротив любви».
Всё говаривалось к тому, что жёнкой Андрюха обзаводиться не спешил. Черепок он и есть, шибко мозговит уродился, не всякая бабёшка такому в масть.
«Эй! Чо разгорлопанились, кучерявые!?» – вступил в словесную перепалку Федька Дворняга. Его кобылка, знающая толк в сене, лоснясь ухоженными боками, пошла живее.
Андрюха с Ванькой держали своих кобылок не с меньшей почестью, разряжали их, будто девок на выданье. Расписные дуги – краса и гордость ямщиков, приобретались без оглядки на цены. Ублажали звонкими колокольцами. На что Федька только ухмылялся. «За версту таких ряженых прознать пустяшное дело, в извозе же и острастка полагается» – рассуждал осмотрительный Дворняга.
«Эко встала!» – заорал вдруг Федька, обернувшись назад. Последняя телега обоза, принадлежавшая Николке Порты, в очередной раз, зацепив невесть откуда взявшуюся корягу, стояла посередь пути, завалившись набок.
Николкина прозва – Порты, объяснялась особенностью его натуры. Имея явные наклонности щёголя, Колька с особым трепетом относился не столько к камзолу и ярким рубахам, сколько к порткам. Может быть всё потому, что его постоянно преследовала какая нито, а незадача. И портки Кольке приходилось нещадно латать.
Вот и сейчас, раскорячась посередь колеи, Николкина разряженная, но недокормленная коняга, безуспешно пыталась выправить положение перекошенного возка. Расторопные, бывалые возницы бросились на подмогу незадачливому дружку. Вскорости Колькиной подводе вновь было возвращено достойное положение и он, гордо восседая, потрусил вслед за сотоварищами.
Приближение к очагу сделало Ваньку Корюкалу задумчивым и смирёным, Адрюху Черепка угрюмым, Николку Порты ещё более нервным и суматошным. В то время, как Дворняга затянул протяжную ямщицкую песню: «Гей ты волюшка моя, волюшка любавушка…»
Бодрящий, хвойный дух и песенная вольготность пьянили Митю. События последних дней пути переплелись сейчас воедино со свежими, здоровыми запахами зрелого леса, песней ямщика, лошадиным фырканьем и Митиной молодостью. Казалось, что жизнь впереди ожидает только светлая и радостная.
Но серая, предвечерняя дымка уже сгущалась в дальних падях и пожитях, а вместе с ней невидимо назревали тревожные события, грозящие немалыми напастями и потрясениями в Митиной судьбе.
Глава четвёртая. Артемий Бабинов
Невеликое убранство скромной деревеньки любовно освещалось закатными лучами, когда путники, переправившись через обмелевшую, июньскую реку, начали обустройство на отдых.
Истома минувшего пути позволила Мите предаться дрёме под незлобивые рассуждения Дворняги и мерное покачивание возка. И сейчас бодрое расположение духа вновь вернулось к нему, не смотря на вечернюю пору. Диву даёшься до чего порой совершенна и неприхотлива бывает человеческая натура особливо в юные годы. И всего то мало мальское вспоможение в делах дня и превратностях чувства, а хмари как не бывало. И мир вновь свеж и пригож, будто после тёплого, грибного дождя.
Верх-Яйва, отслужив необходимые ямские заботы, что и полагалось при государевой службе, отдыхала. Дорога, родящая пашня, лесной промысел, да тягучие меда позволяли блюсти миропокой её буден в достатке и чистоте, не отягощая души пустяшными посулами. Избяная благодать, живописно разметавшись по косогору, ввечеру насыщала окрест сладкими дымами и довольными голосами домашней животины.
На завалинке справно скроенного дома сидел человек. Ластящееся, пушистое создание тёрлось у ног хозяина, мурлыча о каких-то своих кошачьих утайках. Видно, немалые годы протекли сквозь думы человека, оставив после себя памятки о непрестанных заботах и натужном труде землепашца. Моложавый, ладный осанкой Артемий Бабинов, совсем ещё недавно разменявший седьмой десяток годков, мог и сегодня потягаться силой и выносливостью со многими односельчанами. Однако судьба его, пленница фартовой звезды, сделала главную ставку на иное свойство энергичной, мятущейся натуры, обратив обычное крестьянское чутьё в величину более совершенную. Ангелу ли случилось пролетать при младенческой колыбели, либо тёмный гений учудил незадачу, а только выпало Артемию укоренить имя своё на суровой земле древнекаменного пути, вечно ждущего о семи ветрах первопроходцев, богоискателей и чертознаев.
Ещё при жениховской поре приключился с жизнелюбивым Артюшкой казус. Деревенская молва до сих пор нет нет, да возбуждалась пересудами об Артюшкином сватовстве и женитьбе на красавице Прасковье. Ровные дуги бровей, тяжелые косы и вёсёлый нрав разбередили тогда в душе парня неукротимую жажду любви и страдания. Всё бы ничего, да только братушка Фомка вдруг стал одержим той же самой сердечной присухой. И до того дошла у них окаянная «сарафанная власть», что не приведи господи. До кровушки бывало лупасили друг дружку. А только известное дело, молодая дурь с кровями то лишь матереет. Пошумел народец над историйкой той, посудачил, а Артюшке прозва, что лист банный прилипла – Бабин.
«Юбошник что ли?» – переспрашивал иной прохожий, разомлев от прелюбопытнейшей байки.
«Юбошник, не юбошник. А при бабе своей, ровно ухват при печи» – частенько следовал ответ. По-правде признаться и фамилии не сложилось бы цельной, Бабиновы, не случись той занятной прозвы по младости лет. Людишек же русских злопамятство и жестокосердие отродясь не маяло, потому со временем Бабиновы произносилось с должной почтительностью и уважением к заслугам дорогоустроителя.
Оранжевое солнце разгорячённое брюхо своё успело поранить о пики остроконечных елей на горизонте, вовлекая в диковинную игру света и теней присмиревшую природу. Урчала река, перебирая разноцветные камешки на мелководье. Влажные низины насылали звень комариной охоты. Смеркалось.
Митя, наслышанный о судьбе вожа7 сибирской дороги, сейчас несколько оробел, завидев на завалинке самого Артемия. «Мир дому твоему, добрый хозяин» – с поклоном приветствовал он Бабинова.
«Добре, коли не шутишь» – ответствовал Артемий молодому страннику, обращая на него сдержанный с потаённой лукавинкой взгляд. Годы успели обрамить серые глаза Артемия тоненькой сеточкой морщин, не умалив, однако, живости и остроты его взора. Предчувствуя эту особенную встречу, воображая её в душе своей, Митя не единожды силился представить облик и характер знаменитого Бабинова. И во многом догадками не ошибся. Был Артемий Софронович по-крестьянски размерен в движениях и нетороплив беседой. Обычные для погожего времени года из грубой домотканой полосатой ткани объёмная рубаха и штаны, легкая кожаная обутка, узенькая матерчатая опояска делали его земным и домашним под стать спокойному, вечернему очагу. Но в гордом посаде головы, развороте плеч и умении держаться ощущалось недюжее достоинство мужа, призванного служить во благо многих.
Вот так растёт древо ветвистое заведённым порядком, плоды свои пестует, корнями за матку землю цепляется. Во множестве плоды червем гнобятся, от парши деревенеют, крошатся оземь, сгнивают в тоске. А средь тех, что упруги, да спелы встречаются на диво наливистые. К их семени господь особые чаяния и попечительства пытает. Так и роду человеческому назначено, ровно древу плодоносящему быть. Никакой напраслины в природе не заведено. Во всём подсказка есть.