Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 8)
Небольшой, уютный дом с высоким крыльцом и резными ставнями на окнах, надёжно сберегающий мир его детства, окружал обширный сад. Благодаря саду, дом от других домов слободы, принадлежащих зажиточной знати, имел уединение. Одна из тропинок сада, убегая вдаль, обрывалась у старой монастырской стены. Как ещё долго, потом, когда многое канет в лету, исчезнет, именно она, тоненькая тропинка, давняя приятельница босых Митиных ног, предвестница счастливых встреч с матушкой, будет сниться ему. Как ещё долго, потом её незатейливые узоры из переплетения древесных корневищ и знакомых до боли щербин и выбоинок, будут согревать память простой спасительной сутью своей.
Даже сейчас посреди суровых елей на незнакомом, сибирском пути он не чувствовал одиночества, ибо многое из былого оставалось живой памяткой его сердца. И здесь, на краю света, в угрюмой северной тайге он очень нуждался в том, отчего сон ныне бежал прочь.
«Митенька! Димитрий!» – потрескивающие мотивы пламени становились шёпотом сердечной муки. В тот памятный, прощальный час глаза матушки полнила особенная печаль. Разлучное, хмурое утро дышало тревогой. Отовсюду, из призрачных сумерек, из лохматой бороды приземистого тумана таращилось чудище близкой разлуки. Рдяная осень, будто мачеха, как могла, расстаралась, ознобив холодом путь, уводящий в неведомое родное дитя.
Навсегда запомнилось Мите, как немой молитвой застыла позади удаляющегося дорожного каптана3, незабвенная фигура матушки. Пусть мгновение спустя душевная боль расширит зрачки провожающей, горестно опустятся плечи её. Но Мите не суждено будет видеть сего. Только любовь, бесконечную любовь могло доверить материнское сердце сыну, не отягощая его более ничем иным в час сокровенного прощания. Ещё запало в душу последнее, что слетело с её бескровных уст: «Знай, сыночек, кровь Рюриков в тебе». И, осенив его крестным знаменем, она с тихой грустью добавила: «Занесёт ли крыло птица чуждая, то лебёдушке белой утоли печаль».
Во всю оставшуюся жизнь пребудут в сердце Мити безграничная любовь и сберегающая молитва той, чьё имя было священно.
Небо увядало последними звёздами, когда Митя, с трудом оторвавши взор от играющих языков пламени, ощутил чарующее молчание дерев. Плотной стеной стояли властелины таёжного безмолвия вкруг тесной прогалины, положившей приют путникам. По-прежнему сон властвовал утомлёнными думами людей. Всё также лениво мохали лошади. Как и прежде с крючковатых лап великанов медленно стекал к земле хвойный дурман.
Но что-то неуловимое поманило, позвало человека вглубь леса, и было услышано чутким сердцем его.
Вековые, обугленные временем лиственницы, в извечной мольбе запрокинувшие в небеса могучие кроны, были безучастны происходящему. Быть может, слабое человеческое естество сквозь неспешность древесной думы представлялось им всего лишь напрасной, мятущейся былинкой.
Митя ступил в чащу. Тотчас что-то задышало, заворочалось за его спиной. Но необъяснимое наваждение только усилилось, заставляя юношу не замечая комариных атак, с ещё большим усердием продираться вглубь леса.
Сквозь морок рассвета впереди медвежьим силуэтом забрезжил громадный валун. Поблазнило несвежее, горячее дыхание зверя. Но не было сил оглянуться, поддавшись липкому страху спины.
Меж тем, забывая на суках сизые клочья тумана, тьма медленно отступала. Всюду стали видны дряхлые, морщинистые мхи. Беспомощно обвисая на ветвях и коже дерев, они таращили вослед незрячие очи свои, и словно упреждали о чём-то.
Поросшая за многие годы бытия неприхотливой, цепкой до жизни древесной породой, на пути возникла гранитная скала. Ничего лишнего, ни единого обрывка мысли не рождал, изъеденный временем, серый камень её. Прямо перед Митей, погружённый в средоточие пустоты, зиял пещерный провал. От неожиданности юноша даже отшатнулся. Первой мыслью было бежать отсюда без оглядки прочь. Однако природная пытливость пересилила. Митя, крадучись, приблизился к входу в пещеру.
Кому знать, что могло бы содеяться с самыми одержимыми и непокорными из нас. Теми, чье сердце завсегда томится жаждой ярких приключений и великих подвигов, обдели их судьба на первый взгляд сущей безделицей, мизерным шансом небес – способностью на безумный поступок. Кому бы знать?
Гора, в ожидании выбора человека, продолжала притягивать его взор устрашающей пустотой. Неимоверное усилие пришлось совершить над собой Мите прежде, чем шагнуть во мрак, как ему мыслилось, самой преисподней.
Темень и хлад пещерного бытия вряд ли идут в сравнение с самой глухой ночью под земным небом. Даже, будучи мрачны и беззвёздны, все одно небеса оставляют душе надежду предвосхищать свет дальних миров. Здесь же этого не было. Тяжёлый, давящий свод каменной утробы неимоверно угнетал. Оказавшись один на один с беснующимися призраками тьмы, мало у кого не дрогнет внутри. Митя оробел. Всего лишь считанные минуты, как он находился здесь. Но что-то омерзительно липкое, щекочущее уже вкралось в душу. Так главный обитатель подземелья, кромешный мрак, давал о себе знать.
Неожиданно откуда-то из самой глубины горы донеслось гулкое, монотонное звучание. Будто завороженный, потянулся на звук Митя.
Очень скоро впереди забрезжил слабый свет. Напахнуло едким дымком. Сладковатый запах неизвестного снадобья смутил дыхание. Отчего голова юноши закружилась. Что-то непонятное творилось вкруг. От сильного внутреннего напряжения Митины ладони вспотели. Но то, отчего далее мороз стал продирать по коже, было ощущением на себе всепроникающего, тяжёлого взгляда. Митю охватил ужас, ему начало казаться, что его глаза сделались зрячими в полной темноте. Воистину было отчего потерять всяческое самообладание. Всего в нескольких шагах от юноши, выхваченная из беспробудного мрака вялым свечением, грозно выступала огромных размеров недвижимая фигура. Лишь трепещущие тени блуждали в пустых глазницах её. Но юноша мог поклясться, что чувствует на себе живой, пристальный взгляд богини. Во всяком божестве мужское и женское начало равновелики. Лишь человек кладёт различие им. И подобно своей природе видит богов то в мужском, то в женском обличии. Могущественную Богиню видел Митя сейчас в каменной бабе.
А в ледяном мраке пещеры, будто чёрное солнце вызрело сей миг. В густой, чёрной плазме мрачных лучей его всякая воля и человеческая мысль гибли, исчезая бесследно.
Митя ещё мог мыслить. Но безвольное тело костенело и оседало вниз. Всё происходящее, словно через дымку тумана, виделось ему теперь. Мёртвым повеяло из пустоты. У стоп богини на бесформенной груде, состоящей из всевозможных старинных монет, серебряных блюд, искусно изукрашенных замысловатыми восточными узорами, шкурок разных пушных зверей, вперемешку с яркими бусинами и костяными пуговицами лежала золотая фигурка сохатого. С гладкими, потускневшими от времени боками, с четким рельефом глазниц она выделялась промеж всего прочего. Огромное мироздание умудрился уместить неизвестный автор в столь малой, скромной на сторонний взгляд форме. Философия целого народа, в сравнении с которой многие богатства мира меркли и рассыпались в прах, всего-то величиною с ладонь, присутствовала здесь, утверждая собой незыблемость и совершенство Законов Творца. Укоренённость бесконечно великого в малом.
Сознание Мити ещё способно было ценить увиденное. Но уже в следующую минуту, нахлынувшая откуда-то со стороны, волна сладковатого дыма заполнила дыхание юноши. Грудь сдавило, будто коварная змея обвилась вкруг. Монотонное звучание повторилось. Мысль, словно лёгкий мотылёк, вдруг сделалась весёлой, порхающей и яркой. Казалось, ещё мгновение и она, подхваченная таинственными ветрами неизречённого, унесётся далеко-далеко. И там, где нет ни печалей, ни душевной боли, ни сердечной тоски будет витать над тобой, насылая из ниоткуда волшебство сказочной яви. Митя ещё успел обернуться на звук. В двух шагах от него, безжизненно разметав руки, на гладкой, каменной плите лежала юная девушка. Расплетённые, длинные светлые волосы её были заляпаны загустевшей бордовой кровью. А над бледной наготой молочного тела нависала страшная, расплывшаяся очертаниями, бесформенная медвежья туша. Юноша даже не успел крикнуть, как дневное сознание померкло в нем.
Загадочное, крылатое творение Создателя, великое чудо Небес – Душа человека. Что знаем мы о ней? Что ведаем? Осязаем ли крылья свои в сокровенный час? Куда так отчаянно стремимся? Чего так мучительно ищем средь сует и грехов падшего мира? Может быть истоки души своей?
Из бледной, клубящейся дымки пещерного пространства возник ворон с отливающими иссиня-чёрным тугими крылами. Его поразительно мудрые глаза цвета спелой вишни неотступно следили за человеком. Видение было столь чётким и проникновенным, что Митя застонал.
Но поражало иное. Зачарованный взор юноши сквозь фигуру птицы прозревал изумительные по красоте живые картины, сравнимые разве что с разноцветными, диковинными снами. Так из небытия появилось могучее с узлищами старых корней дерево. Средь бледных вод неизвестного океана, на мизерном безлюдном клочке суши его мучило одиночество. Ожидание бурь и непокорность стихиям давно наскучили его мудрой душе. А главное ежеминутное занятие, пестование диковинных плодов, что вызревали на крючковатых ветвях его, чудных зверей с головами человеческими и сердцами, таящими волю, перестало занимать. Единственное, что спасало от лютой тоски, так это наблюдение за тем, как насыщаются кровью закатных зорь и влагой падших звёзд самые дерзкие из рождённых. Силой невиданной, приворотною наливались они, те плоды, что достигали выси.