Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 7)

Прозорлив был царь Иван, устремляя взор на бескрайность Сибири. Ой, как мудрён, да прозорлив. Оттого и величайшую печаль на душе имел, ибо промыслил многое. А ведь и то любопытно, что буквально в одно и то же время умирают уже поверженный, обескровленный родом Кучум и русский царь Фёдор Иоанович. Верхотурский же град, форпост при сибирском пути, напротив, нарождается и набирает силу.

Стоило руке монарха-звонаря охладеть, как тотчас, будто вода в песок, ушла и власть старинного рода Рюриков. А там приступило вовсе опасное. Коварная смута, разбивая сонный уклад обывателя о безвременье и резкие перемены во власти, угрожала полной погибелью прежнего бытия.

Однако главное, предначертанное состоялось. Огромная империя до края океанического пространства уж явила свой лик, дабы отныне и вовек прозываться Землёю русской.

Будто в отместку, пытаясь раскромсать, измельчить, поделить Великое Целое, ещё не едино столетие, необузданная, разрушительная и страшная сила, питаемая адом человеческих страстей, будет, ровно головня, шаять и тлеть в недрах самой Священной Державы, суля грядущему неизбежные скорбь и страдание. Когда-нибудь неизбежность сия будет осмыслена, оплакана, искуплена и постигнута на Руси. Ибо высшая воля Отца, безраздельно владеющая душою народа русского, милосердна.

Когда-нибудь суть пророчеств и предначертанность путей земных окажутся постижимы многими из живущих. Но до сих пор мало кому удавалось за пеленой тайны истинные смыслы деяний различить. Ибо боль от подобного видения мучительна и невыносима для человека. Равно, как и ответственность души, просвещённой перед другими незрячими душами непомерно велика. Оттого и случается повсеместно, наносит рука Создателя знаки судьбы на пергамент времён, но слепое большинство не видит пути. А праведник идёт в ночи, как по светлу, дабы сомневающиеся дух обресть смогли. А, в ком Божий Дух взойдёт, тому и Путь.

Ныне пламя ночного костра обозначило укромное прибежище для людей на главном государевом тракте. В лесном становище сейчас царил сонный покой. Приглушённые звуки хвойной чащи нарушались только виртуозным храпом ямщиков, да время от времени мирным пофыркиванием распряжённых лошадей.

У огня в задумчивости сидел человек. Был он юн, хорошо сложен, худощав. Пряди вьющихся, русых волос и мягкая борода необыкновенно шли его молодому лицу. Одежды сидящего были просты и незамысловаты, насколько могут быть обычны и незатейливы одеяния простолюдина здешних мест – грубого шитья платье, онучи, да широкий кушак в опояску. Между тем утончённость профиля, бледность кожи и нежность рук выдавали непростое происхождение пришлого. А иной разумеющий человек, случайно глянув в глаза путника, был бы необычайно поражён. Глубокий, сдержанный взор мудреца, так не подходящий к юному облику, воистину мог ввести в смущение любого.

Часто ли в обыденной суете дня, в тисках жизненных неудобств и неурядиц встречаем мы живой, необыкновенно чистый, редкостный по доброте своей взор? А уж, коли нежданно и встречаем его, способны ли ценить миг божьей благодати, явленной нам через глаза человека?

Коротка в летнюю пору северная ночь. Чуть стемнело, глядь, а уж край неба вновь приоткрыт для света. Вот и сейчас мрак стал не столь густ, как часом прежде. Юноша продолжал задумчиво смотреть на огонь. На коленях его, надёжно оберегаемая, лежала старинная книга в позеленелом от времени медном окладе. Её листы из тончайшей кожи, сшитые воедино крепкими сухожилиями, заполняли таинственные символы древнего письма. Книга была открыта там, где столбцы знаков, похожих на цифры соседствовали с картой неведомой земли. Четыре огромные острова, словно исполины минувшего, выступали из вод, седого океана. На полях карты различались непонятные пометки, начертанные рукой неизвестного автора. Невольно ощущалось дыхание тайны.

Удивительно, но сейчас на суровом, кишащем гнусом пути, казалось, всё было окутано тайной, ускользающей, манящей, полной очарования и безвестной тоски. Всё, от согбенных, молчаливых гор до густой звёздной россыпи, так щедро взошедшей ныне на пашне небес. Всякую малую клеточку пространства теперь полонило, насыщало, волновало загадочное неизведанное. И всякая судьба, в силу своего земного рождения, венчанная тайнописью звёзд, являла собой всё ту же великую неизречённость мироздания.

Будто учуяв вечную неизбывную устремлённость всего нарождённого ввысь, пылающие искры придорожного костра бесстрастно возносились в бездонный бархат ночи. И там, горячи, легковесны они парили в чёрной обнажённости бытия и неизбежно гасли, уступая творить сказочное волшебство тем, что летели вослед.

Восхитительная игра света и тьмы будила воображение юноши. И вскоре воспоминания, что сладкий, предутренний сон, охватили всю его душу, увлекая за собой в безоблачный мир детских грёз.

«Митенька! Митюша! Побегай родной! Диво-то какое!» – рассыпался по горнице серебряным колокольцем голос матушки. От его звучания в единое мановение, словно от лучиков света, способно было преображаться всё вокруг. Это была счастливая, беззаботная пора детства, полная до краёв материнской заботой и любовью.

Вспомнилась давняя картина только что пробудившегося ото сна Владимира. Более всего обликом своим похожего на добротную деревню, как, впрочем, и большинство всех русских городов начала семнадцатого столетия. Вспомнилось, как умытая летним, тёплым дождём природа сияла вкруг. Как малиновые перезвоны заутреней, доносившиеся из-за стен близкого монастыря, лелеял и сберегал на своей груди лёгкий, освежающий ветерок. Как мешалось волшебство колокольной музыки с перекличкой петушиной побудки, звуками кузнечного молота с околицы, деловым жужжанием пчелы, невесть откуда залетевшей в окно, становясь ежедневной привычной сутью тогдашней городской жизни.

С самого донца памяти постучалось в сердце маленькое, обыкновенное чудо, одно из тех, из коих собственно и сплетена ткань детских грёз наших.

Уж за истекшими временами запамятовалась, растворилась истинная причина, вызвавшая поток тех давних, безутешных слёз его, когда горькая прегорькая обида неизвестно к кому и по какому поводу случившаяся, будто в половодье, затопила всю душу. Обида была столь беспросветна и велика, что, казалось, не будет ей отныне ни конца, ни края. Но стоило ему, Мите, очутиться в ласковых, материнских объятиях, как печаль мгновенно истаяла, улетучилась, как не бывало. И наступило такое сладостное утешение, такая надёжность и защищённость, что трудно передать словом. Столь значительная перемена, произошедшая внутри его души, поразила детское воображение настолько, что осталась в памяти, как самое настоящее, распрекрасное чудо. Это и запомнилось навек.

У святой родительской любви нет пределов. Она оберегает, опекает, хранит и целит душевные раны наши даже после того, как истекают земные сроки любящих нас. И мы, находясь под защитой этой любви, являемся частью великого целого, своего Рода, а значит и частью любви самой. Ибо Род есть древо, а Любовь – та священная влага, которая питает его могучий ствол, листву, плод и жизнь.

Солёная слеза, покатившись по щеке юноши, оставила влажный след. А память продолжала волновать чувства.

«Митенька! Митюша!» – звал из прошлого голос маменьки.

Черты любимого лица с особой отчётливостью предстали внутреннему взору Мити. Умные с потаённой печалью глаза в обрамлении пушистых ресниц. Взметнувшиеся, будто крылья вольной птицы, тёмные полумесяцем брови. Чуть припухшие рельефно-очерченные губы. Весь незабываемый облик матушки вызывал в сердце сыновнем столько беспредельной любви, что, казалось, целому миру достанет с лихвой.

Редкую красоту её дополняла необычайная для женщины тех времён образованность. Означало ли, что строгие монашеские одеяния матушки укрывали от мира не просто красоту молодого тела, но и сомнения и искания ума просвещённого, то лишь её душе знамо было.

Время от времени мальчика посещала смутная догадка, что кукуль2 его матушки укрывает от стороннего любопытства нечто такое, что есть тайна великая, к чему нельзя просто так прикасаться. О, как детская душа зачастую способна беспечно, шутя, проникать в суть вещей, предугадывать их и оставаться при этом наивнейшей из всех задумок создателя. Однако не предназначается ей раздумывать над хитросплетениями жизни. Многими годами позже, когда глубинное восприятие смыслов вызреет, проявится, а вместе с тем придут и многие печали, детское счастье останется незамутнённым. Такова природа его. Так задумал Всевышний.

А тогда в светлую пору невинных забав Мите представлялось само собою разумеющимся необыкновенное почтение, которым окружающее пространство щедро одаривало его. Как будто невидимая, мощная сила оберегала чужеродное вторжение в заповеданный мир бесхитростных чаяний его души.

Уже ранние годы Мити заполняли не столь шалости и детские козни, коими грешит и богата мальчишеская природа, сколько прилежание и полезное научение. Этому способствовали, как беседы и наставления самой матушки, так и серьёзные занятия науками и ремеслом при монастыре. Шелками материнской любви и покровительства была буквально расшита вся Митина жизнь до двенадцати лет.