Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 6)
«Хороша!» – мечтательно закатил глаза к потолку Михайло – «Только, видать, нечистый промеж них баловство затеял. Оттого, стало быть, в Сибири красота-то такая и оказалась. А топереча ни-ни не встренуть её в Верхотурском граде. Уж, смекаю, годочка три будет, как упорхнула птаха. Да и давеча всё в хоромине боле времечко проводила. Убивалась, видно, сердешная. Что и говорить, есть отчего занедюжить, царёву милость утерять, любови навек лишиться».
Пятка, насилу оторвавшись от жирной кости, самозабвенно чихнул и, широко раззявив беззубый рот, внезапно издал звуки, напоминающие трубный зов самца. Кабацкий гул запросто перекрыло его громогласное пение: «Ходил ли я, гулял ли я. Тобя люблю и впредь…»
Звёздное месиво во ту пору уже вовсю овладело бархатным окладом поднебесья. Огромное ночное светило багровело над кромкой леса, утопленной во мрак. Будто письмена древнего божества, играли в водах Тура-реки, таинственные блики. Непостижимо для обыденного взора небо в краткий миг распахнулось, обнажив глубины памяти рода. Сибирский град над былинной рекой, облачась в пророческий дух и видения, замер.
Ночная жизнь кабака продолжалась. В дальнем, укромном закутке угадывалась одинокая, щуплая фигура. То был тайный соглядатай, человек-невидимка. Подобного рода мутные личности представляли собой закулису событий, имеющих значение для властителей мира сего. Никогда имена таковых людишек не придавались огласке. Но именно их опасные старания зачастую служили подоплёкой кровавым развязкам, вторгаясь в судьбы именитых фамилий, а порой и целых государств. Появление в «медвежьем углу», подобного человечка могло означать лишь одно – где-то рядом назревает узел роковых перемен. Если бы кому-либо из публики, собравшейся для питейной забавы здесь, пристало заглянуть в зрачки чужака, то странная въедливость жёсткого взгляда могла отрезвить не шутейно любого. К счастью простаков никому не было нужды интересоваться сторонним. И, закутанная в мрачные одежды вкрадчивая тень, оставалась вне внимания честной компании, чутко ловя малейшие недомолвки, слетавшие с нетрезвых уст.
Кабак, особливо в такие сумеречные часы, являл собой не просто весёлое сборище разношестного люду, но и клубок причудливых слухов, баек и всевозможных россказней, на какие с лихвой способна хмельная, даровитая русская натура.
Ныне, видать по всему, тюхинский язык развязался надолго и всласть. Вдруг, скребанув себя по ляжкам, будто собираясь с мыслью, Тюхин, набухая жилами, зашипел в мясистое ухо Пятки: «А могёт и царь-то наш подмётный, неправдашний значит». Поп, поперхнувшись, пьяно уставился перед собой. А Михайло, потеряв всяческую острастку, продолжал надсадно: «Бают люди, хаживает по землюшке родимой нашенский царь-государь. Виду он скоромного, зипунишко на ём, как ни есть, мужицкий, кушаком опоясан. А гутарит запросто со всяческим неважнецким человеком. Токмо, коли кажет чаго, так словцо его на душу, ровно семечко пашенное ложицца. Богатство же царёво не в избе, не в сундучине напихано. Чурается он монеты неправедной, да мошны толстой. И тайна в том великящая. Так-то вот» – Тюхин со значительной миной потянул к потолку указующий палец и замолк, как видно сам дивясь изречённому.
Соглядатай, впившись взглядом в потный затылок рассказчика, незаметно приступил ближе.
Выйдя из краткого оцепенения, Михайло начал пихать в бочину вовсе разомлевшего соседа. Раж байщика, казалось, охватил безраздельно всё его жизнелюбивое существо, добавив напору и оборотистости речам. Отчего Тюхин внезапно вызывающе, с бабьими нотками в голосе, заблажил, явно досадуя на раскисшего выпивоху-попа: «А слыхал ли ты, поповский охрясток, чо за Павдинским Камнем человек объявился? Ни дать, ни взять морда козья, а говору людскому обучен. Сабяниху купчина один скрозь горы те вёз «бабиновкой». Так она крест на себя ложила прилюдно. Божилась, окаянная баба, чо козлопана того своими зенками видала. Будто он, сучий потрох, во святой храм пробрался и кадилью махал. Выходит, ряса и козлищу по плечу?!» Тут Тюхин подозрительно и явно недружелюбно зыркнул на Григория. От неожиданности Пятка втянул пухлый живот, явно намереваясь шмыгануть в безопасность. Ярко вспыхнула до того чадящая, изнывающая от духоты лучина. Заметались по стенам тусклые всполохи. А, распалившийся не на шутку рассказчик, перейдя на завывания, продолжал с ехидным прищуром, сверля подозрительным взглядом перепуганного попа: «А намедни девка в тех лесах сгинула…»
Пятка с возрастающим беспокойством, неуютно заёрзал на широком седалище. Заозирался, растерянно переводя глаза-щёлки то в тёмный угол питейной избы, откуда по всему ему мерещилось страховитое, то на свирепеющего соседа. И без того опухшая физиономия его, медленно наливалась ужасом. Лоснящийся жиром подбородок потряхивала предательская, мелкая дрожь. Растопыренной пятернёй он безуспешно пытался защититься от приступающей из темноты блазнящей мерзости.
«Свят, свят, изыди, сатана…» – заорал Пятка во всю матушку, грузно хлопнувшись плашмя на пол, зарывая голову в засаленную сутану. Протяжный стон медленно открывающейся двери, будто окрик страшной птицы, вызвал тупую оторопь у всех собравшихся. Тонко взвизжала толстая, рыжая молодуха, до сей поры настойчиво льнущая к здоровенному, потному верзиле, проявлявшему доселе недюжий интерес к её рыхлым прелестям. Тяжёлая прохлада сквозняка оборотилась молочным призраком мертвящего света. Откуда-то издали, с вогульской речки Неромки донёсся тягучий, изматывающий душу, зверячий вой.
«Изыди изыди изыди…» – продолжало лопотать и вертеться по полу объёмное тело, обезумевшего попа.
Компания стрельцов в азарте игры в зернь
Бесстрастный глаз холодного полнолуния вдруг подмигнул и, заслонённый огромной мрачной тенью, вовсе исчез.
Животный ужас повис в липком воздухе, проступая зловонной, дурной влагой на лицах людей. Но леденящая тишина, набрякнув до предела тревогой, внезапно взорвалась истошными воплями. «Гори-и-м! Гори-и-м!!!»
Только к утренней заре удалось с великим трудом угомонить не на шутку разгулявшуюся огненную стихию. Да что и говорить, пожары в здешних краях не в диковинку приходились. Почитай один только из них, случившийся несколькими годочками поране, пожрал почти все деревянные постройки острога. Чудом уцелела одна-одинёшенька церквушка, что на Крутом камне притулилась.
Обугленные головёшки, источая тонюсенькие струйки дыма, насыщали округу едким привкусом пепелища. Прижатая к земле сизая, угарная дымка, медленно стекала в низину. Таможенный град крепко спал.
В человеческое предутреннее умиротворение забредали отголоски памяти бойкого дня. Переплетясь с ароматами дремлющей природы, они рождали фантастической формы сновидения, то туманные и прерывистые, то отчётливо яркие. Так еженощно протекала привычная беседа натруженной, томящейся души с богом. Так привычный мир перевоплощался и играл неведомой сутью, которая пленила сердца, влекла их в неведомые дали, где язык становился напевен, а речь чиста. Где работяга и делец город обретал сказочные очертания Китеж-града. И мелодия небесных сфер, будто колыбельная старой нянюшки, вступала в полную власть своих чар.
Глава вторая. 1623 год. Правда и власть
Тем же самым временем, как статься переполоху на Вехотур-граде, в здешней глухомани случилось остановиться торговому каравану на дороге. Дорожица та сквозь непроходимые каменные горы проложена была по указу самого государя от Соли Камской до Верхотурского града и числилась заслугой трудов Ортюшки Бабинова со ватагой работных крестьян. Отчего и прозывалась на здешний лад Бабиновской. Сама узёхонька, ширше одной лошадки не протиснуться, но супротив прежних окольных, долготрудных путей по северным весям и рекам была она на удивление коротка. Что и ценилось более всего.
Минуя гиблые топи, здешние мари, огибая поросшие буреломом Увалы, прыткой ящеркой бежала эта малая кудесница не столь вглубь таёжных урочищ, сколь встречь временам новым, пленительным. Обещала ли долгожданную волю она натруженной душе путника, манила ли его неизведанным, а только одно и сталось важно. Отныне Великое Царство Московское и Сибирь-земля воссоединялись в силу единую, могучую. Оседлав хребтину древнекаменных гор, насытившись силой и мощью их, Русь прежняя необратимо облачалась в великодержавные одежды огромной земли. Возрастая духом и статью необычайно.
Но дано ли было простым смертным ощутить дыхание Великой Неизбежности? Постигнуть путь через Камень, как вестник таинственных перемен? Редкое сердце смогло бы почуять то. А, коли почуяло, так всё одно кликать бы не стало. А много ли проницательных нашлось, когда вдруг изменила удача Сибирскому хану Кучуму? Никому из малых людишек и в голову не ступило глядеть на происшествие сие столь объёмно. Долгие годы мужественный, но чрезвычайно самолюбивый, татарский князь оставался всесилен и неуловим в подвластной ему тайге. Однако пришли обозначенные неведомо кем сроки и жадный август лютой годины в одночасье растерзал в мелкие клочья всё его могущество, заставив безвестно умирать на чужбине вдали от былого владычества своего. А может быть только потому и случился разор прежнему татарскому величию, что огромные пространства Сибирской земли память об ином народе издревле хранили. И просто настала пора возвращаться Великой Империи во пределы своя, дабы питать Русский Дух мог, как и в стародавние времена души больших и малых народов, укоренившихся тут. Ибо не пустая нажива и оброк есть скрепы государственности. Но Справедливая Воля и Святый Дух в облачении Власти Земной и оттого Праведной. «Воссоединяй и созидай!» вот главное правило великой земли и великого народа.