Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 5)
Ни одно из государств вечно враждующей Европы не должно поднимать голову выше них, британских интересов. Стоит кому-либо из зазнаек королей высунуться, найдутся деньги в английской казне и достанет умения, чтобы осадить зарвавшегося негодяя. И, что важнее всего, принцип равновесия мира, «разделяй и властвуй», останется в надёжных руках Британской короны. Надо только вовремя натянуть или ослабить поводья. А Англия в это время, будьте уверены, сумеет спокойно «подоить», «облагодетельствованные» царства.
Поморщившись, точно от зубной боли, Яков продолжал думать свои мрачные думы. Да, обошли его русские маркитанты.
Так-таки «надули» в уши Михаилу напраслину, отчего дозволения беспошлинно следовать новыми сухопутными путями в Китай и Персию англичанам не видать, как своих ушей. Что ж, коли интересы Англии так непозволительно попираются несусветной дикой страной, значит пришло время действовать осторожнее и хитрее. Пусть знает «медвежий царь» своё место. К тому же, нашпигованная тайными английскими агентами Московия, завсегда кишела слухами и мордобоем. Это ли не надёжное подспорье, коли надо охлабучить царя, а то и вовсе известь под корень. Видать сто раз права была пакостная ханжа Елизавета, когда, будто паяца дёргая за верёвочку, игралась с Грозным русским Иваном. А какие тайны при нём обнаружились! Яков вдруг побледнел. Мысль, выплывшая средь вороха дум, поразила его. Мгновение он молчал, а затем резко поднялся на ноги, и чуть ли не бегом бросился к окну. Ему неодолимо захотелось видеть простор. Замкнутость сводов и стен действовала теперь удушающее на воспалённое воображение правителя. «Тайны обнаружились. Обнаружились тайны! Тайны» – что-то в мысли той скребло и ранило. Огранённый философскими изысками ум Якова разрывался от противоречий. Внезапная вспышка памяти привела его в ещё большее волнение. Яков вспомнил, незадолго до того, как агонии перечеркнуть гримасой лицо Елизаветы, она позвала его к себе. Встреча та была обставлена, несмотря на трагичность положения королевы, сверх секретно, с величайшей долей осторожности. Яков прибыл тогда во дворец инкогнито и так же неузнано покинул королевские покои.
Даже на смертном одре он не услышал от неё ни слов сожаления, ни раскаяния в каких-либо деяниях своих. Да и не нужны они были ему сейчас, одержимому единственной заботой о предстоящей короне. Именно её, корону, должна была вручить ему, умирая, эта старая ведьма. И он не ошибся в расчётах своих. Тайный совет из влиятельнейших особ мира вскоре пригласит Якова на английский трон, отвергнув достойнейших претендентов. Но прежде, чем карта судьбы ляжет как надо, будущему королю ещё предстояло заплатить немалую мзду из обид и унижений.
В тот же синюшный вечер болезненная Елизавета, подавляя приступы кашля и уставившись невидящими расширенными зрачками в тёмный угол, внезапно, будто змея зашипела: ««Русский медведь» опасен. Остерегайся его. Он слишком доверчив и прост. Смутить его душу посулами легко. Но укротить его гнев не дано никому». Тут королева захерькала, покрылась пунцой, но продолжала натужно, оборотясь в пустоту: «Был у меня в услужении один неважнецкий звездочётец, к царю Ивану подосланный. От него доподлинно знаю, не в свой черёд Ивашка корону примерил. А в соперниках у него Георгий, старший брат ходил. Его Иван погубил. А вот сын Георгия жив оставался. Ищи сына и семя его, тогда Московское царство нашим интересам служить будет».
Предсмертные слова Елизаветы надолго утопли в самой глубине души Якова. Но он навсегда запомнил, что с московскими медведями «надо держать ухо востро».
Иначе кто знает, куда бы завела неосторожность, послушайся он рекомендаций шельмы Меррика во времена русской смуты. О, этот талантливый пройдоха слишком хорошо знал запах русских потрашков. Поскольку давненько пасся на холмогорских северах, вкушая все прелести тамошних обстоятельств. По его наущениям «народец медвежий» готов был сдаться под власть сильного правителя, коли таковой сыщется, без ропота и стенаний. Стоит всего лишь направить для наведения порядка своих лучших воинов для скорейшего разрешения вопроса, как всё сладится наипрекраснейшим образом. У Якова обильно выделялась слюна, когда он решался думать о бескрайних просторах Московских земель, готовых лечь под британское право. А что? Может сто раз прав был в расчётах своих елизаветинский сподвижник тайного, Джон Ди? А ведь именно он заблажил, как не ждали: «Зелёная империя! Зелёная империя!» Нет ничего, ни треклятой Московии, никаких иных преград! Всюду только одно право, право сильного, право Великой Британии! Зелёная империя! Риму не снилось, как всё замечательно и надёжно придумано! Обманом и подкупом! Обманом и подкупом! Предсмертное предостережение коронованной старухи: ««Русский медведь» опасен. Остерегайся его» – не казалось таким зловещим.
А сейчас, невесть откуда взявшийся, выскочка Романов сует ему «дулю» под нос? Ну нет! Якову ещё достанет хитрости и воли, дабы осадить простака. «Ищи сына и семя его, тогда Московское царство более не преграда нам» – слышался из ниоткуда надсадный хрип Елизаветы – «Ищи семя».
Нет, Яков, конечно же, не так глуп. Чтобы запросто взять, да и поддаться речам старой лукавицы. Но что-то давненько внутри души неузнано мешало, лишая его сна и покоя.
«Ну да. Допустим, найду я этого отпрыска Рюриков» – забегал от стены к стене взад, вперёд Яков – «А он возьми, да и зачни по известной их привычке, да по кровям своим дурным своевольничать. Все знают, как русские, попустившись богатством, могут за пустяшное держаться так настойчиво и упрямо, что иного из них проще убить, нежели заставить жить по неправде. Конечно, самозванцы Романовы покладисты и, тем самым, более предпочтительны, чем непреклонные, непредсказуемые Рюрики. Воля царя Михаила слаба, и значит должна знать хозяина. Он ведь уже когда-то по малолетству пребывал при монастыре в услуженье, когда Годунов Бориска возжелал всех Романовых под корень известь. И, кто сказал, что Яков не сумеет воспользоваться всеми обстоятельствами, уготованными ему щедрой судьбой, подчинить волю слабого? Неужто он поскрёбыша Рюриков не достанет? Только не для того, чтобы возвеличить, а чтобы картой в его, Якова, игре был. Кому из шулеров козырная карта в рукаве когда-либо помешала? И, кто отменял шантаж, коли того требует британский интерес? Глядишь, и Романов гонора лишится».
Яков задрожал от напряжения и вперил взор туда, где за пеленой океанических туманов лежала огромная спящая в снегах Держава.
Глава первая. 1623 год. Град на Туре
Тёплые, предвечерние сумерки готовились зачать ранние звёзды на небосклоне. Ленивый брёх собак, робкое вяканье петушиного присутствия, незлобивая перебранка баб, полощущих бельё у реки, мешались с запахом скотного двора и свежескошенного сена. Сибирский таёжный город за Камнем жил своими обыденными заботами, таможенным досмотром, извозом, крепким крестьянским хозяйством, да судостроительной верфью, по нынешнему дню единственной в сих урёмных краях.
И всего-то сроку ему, Верхотурскому граду, от роду третий десяток годков, а уж держится за него новоиспечённый Романовский царь Михаил, ровно кучер за вожжи, жадно и настойчиво. А что не держаться-то, коль Сибирь-Земля блазнит ему несметными богатствами. Так-то оно так, а только Грозный царь Иван иную думку о том пытал. Ибо многое промыслил о славе и богатстве Руси-матушки во временах больших, великих не в пример жидкому романовскому роду, живущему одним днём. А Сибирь она сама за себя постоит, ибо неимоверно крепок здесь Дух земной. До кишок проймёт и не только человечину, но и власть, что неправедную жизнь строить вознамерится.
Сейчас же напряжённая жизнь Верхотурского городка медленно затихала, погружаясь в лиловое предчувствие ночи. Светлый край неба ещё хранил различимыми очертания Крут Утёса, немого старожила глухих мест, о чью богатырскую грудь оперлись деревянные стены первого Верхотурского Кремля. да приголубилась маковкой Троицкая церковенка. Забористый, смоляной дух, витая над свежесрубленными постройками, запросто забредал в прозрачные воды Тура-реки, куда неизбежно ввечеру степенно нисходило утомлённое солнце.
Между тем, как тайнопись Млечного пути проступала из глубин Мироздания, здесь, на краю света, жизнь обретала колорит всех страстей и пороков, какие только могли потрясать человеческое естество со времён сотворения мира.
Бывший тюремный сиделец Михайло Тюхин, сосланный сюда, по указу государеву за разбой, да лихое дело, ноне был весьма тяжёл от принятых на брюхо харчей, да бражного напитку. Супротив него на широкой деревянной лавке вяло покачивалась фигура изрядно подгулявшего Тобольского попа Григория Пятки. Их беседа существенно не выделялась промеж гомона гульбы, роящейся в кабаке.
«Нешто не сподобился увидеть опальную невесту государя нонешнего Михайлы Фёдорыча Марью Хлопову?» – пытал разгорячённый Михайло своего сотрапезника. Пятка невнятно заборобил, силясь выказать удивление.
«Почитай цельный годок туточки обитала. В воеводских хороминах обустроилась с роднёю, да с челядью всяческой» – продолжал приглушённо Михайло.
«Люди гутарят, дивно хороша девка-то, глаз не оторвёшь. Да и того-то поди сам государь выбирал не из малого, не продешевил чай» – лукаво, будто примеряя норовистого скакуна, подмигнул Михайло. Пятка закряхтел в ответ, смачно вгрызаясь в свиное ребро, зачавкал умиротворённо.