Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 4)
Рассуждения велись о Георгии, старшем брате Ивана, рождённом в изгнании, в монастыре первой по слухам бесплодной женой Василия III Соломонией. «Ох не зря видать лукавая королева отправила его за тридевять земель. Зело хитрющей бабой оказалась эта худосочная дочь британской скуки» – помыслилось Бомелию.
«Истинно крест кладу!» – божился в тёмном углу неизвестный – «Законного наследника порешил душегубец наш. Отчего и голова несчастного мерещится ему отовсюду. Поди-ка служб немало отстоял, ирод». Шёпот стал ещё менее различим: «Только слух прошёл, будто к тому времени, как голова Георгия с плеч полетела, сын у него был. Народ то дитя и укрыл промеж себя».
Бомелий млел от удовольствия. «За сколько же золотых фунтов можно продать сие обстоятельство английской шлюхе?» – закопошилась в мозгу мелкая мыслишка. Азарт игрока в нём постоянно спорил со скаредной привычкой поиметь выгоду.
О! Никогда ещё чутье не подводило Бомелия так близко к тайникам власти. Никогда ещё планеты не играли для него таким рисково холодным отражённым светом небес.
В руках, Елисея Бомелия, оказались козыри начатой игры. А что если Елизавете придёт в голову разыграть краплёную карту с сыном убиенного законного престолонаследника Георгия? Как, надо полагать, благодарен будет последний, какими сказочными благами осыплет избавителя рода своего. Да разве сыщется в этой варварской стране простаков и лютых морозов нечто такое, что может противостоять власти денег и английской морали?
Но при всей изворотливости и щедро нашпигованной лукавством внутренней сути своей Бомелию не дано было даже приблизиться догадкой, какое ранимое и горячее сердце бьётся в груди того, кого малюет молва кровопийцей и жестоким тираном. Каким простодушным и открытым порой становится этот грозный повелитель сонной земли. Какую искреннюю боль терпит его душа, облачаясь в муки раскаяния.
О, эта извечная русская мука! Как чужда и непонятна она вам, корыстным и жадным до золота иноземцам! Ни ляхи, ни шведы, ни германцы, никто из постоянно враждующих с Иваном королей даже не задумывались о таковой напасти. И ежели, хоть на единую толику времени она посетила их, то, что содеялось бы с грубыми их сердцами, бог весть.
Совестливая же душа Ивана, томимая предчувствием великих свершений, осязала могучие токи пахтающего мироздания, и они волновали её. К тому же невесть откуда это, завсегда лежащее на сердце, извечное предвосхищение благодати, странным образом переплетшееся с горячей жаждой воли. А где воля, там и земля знал любой русский. Не случайно во всех проявлениях жизни ему слышался всесильный зов земли. Видно оттого, насытившись густой плазменной природой вселенной, обречена была русская душа на неизбежное созидание мира.
Может быть, потому Иван в своём искреннем, неутомимом стремлении сбирания земель под крыло Отчизны, будто ослеп перед судьбой. С некоторых пор его стала одолевать навязчивая идея брачного союза с островитянкой. И видел он в том не просто опору и защиту личных амбиций, но господний умысел. Соединение брачными узами великих континентальной и морской держав! Сколькими почестями и благами это бы откликнулось миру! Это ли не есть главное и основное предназначение любого монарха?
Едва ли русский царь мог осознавать внутри себя всю глубинную суть происходящего. Но то, что овладело его помыслами, было не что иное, как прочтение божественных откровений, предчувствием, предвосхищением созидающей мир империи. Той высшей ипостаси её, которая уже зародилась на стыке миров, континентов и судеб и даёт о себе знать знамениями и пульсацией. И закон сей, независимо от человека, вступал в действие неукоснительно согласно ритмам и чаяниям Вселенной.
Царь внимал этим токам мирного сближения, срастания земель. И могучая, священная русская Держава, распростёршаяся от моря до моря и за море, не ведающая края, что, будто птица Феникс, обречена исчезать и нарождаться вновь в бурном потоке времён, представала пред духовными очами его.
Очарованный собственной мечтой, Иван не хотел замечать противоестественную русскому мирополаганию лукавую английскую традицию «ломать через колено» любого, кто встанет на пути британских амбиций. Империя Елизаветы и Империя Ивана – две противоборствующие идеи, одна алчущая свободы для угнетателей, взимающих колониальную мзду, другая, дарующая волю, берущая под защиту малое. Ровно также предстояли когда-то друг другу две могучие Державы Атлантида и Гиперборея.
С детской наивностью Иван полагал, что можно соединить несоединимое. Отчего, опьянённый своими священными грёзами, дозволял британцам многое. Их казна пухла от несметных прибылей беспошлинной торговли в русских землях. Однако английский характер Елизаветы превосходил многих на поле интриги. Изощрённая Елизавета, не желая признавать притязания на руку её варвара, всячески лукавила и извивалась гадюкой, дабы не утратить баснословную прибыль. Лжедушие англичанки долго водило за нос ослеплённого иллюзией монарха. Но огненный нрав, прозревшего обман Ивана, не замедлил о себе знать. Рассвирепевший русский царь разорвал все обязательства перед Англией.
Многое из того, растлителю дум царя, иноземному звездочётцу уж не дано было видеть, ибо смерть нарушила планы его.
Бомелий отхаркнул кровавую мокроту и впал в забытьё. Ангел смерти уже давненько витал над его головой, но почему-то в самый последний миг, когда дух звездочётца готовился отлететь, умирающему вдруг привиделось бездонное русское небо. Осыпанное бриллиантами зрелых звёзд, оно торжественно и спокойно сияло над землей. В соцветии звёзд одна была ярче других.
«Боже» – успел подумать Бомелий – «какая великая судьба…»
1622 год. Покои Английского и Шотландского короля Якова
В который раз одно и то же жуткое видение, мучительно вызревающее из глубины памяти почти каждое полнолуние, заставляло метаться средь душной ночной мглы бледного, нервозного человека. Его ночные одежды, будто саван, белели в молозиве мёртвого лунного света. Холодная испарина выступала на теле, вызывая озноб и противную мелкую дрожь. Кто бы мог подумать, что этот трясущийся и жалкий сейчас человек есть потомок отравленного властью рода Стюартов, баловень судьбы и обладатель двух лучших корон Британских островов. Родившись в Шотландии средь сдержанной красоты Эдинбурга, он с самых ранних лет был погружён в яд интриг, сопутствующих короне. Он не знал отца, покинувшего земную юдоль слишком рано. Но материнское тёплое дыхание и сладкие запахи её рук и губ жили в нём всегда.
О, Езус Мария! Сколько бы он мог отдать за то, чтобы эти кошмарные видения прекратили терзать душу. Разве мало он заплатил картавому, дерзкому коротышке за колдовское зелье, якобы губящее всяческую душевную хворь. Но нет, всё тщетно. И стоит толстой прощелыге луне овладеть небосводом, видение повторяется вновь и вновь: «Бордовая кровь, обезображенные ею, спутанные, светлые волосы, сведённый ужасом рот и потушенный смертью взгляд отрубленной головы матери».
Вцепившись до боли в суставах в выступающий из мрака край стены, он ощутил холод, идущий от камня, и чудовищная тоска с ещё большей силой задавила грудь.
Наутро серая моросящая слякоть смотрела в окно и, ставшая привычной в такие часы просыпания тошнота, мутила разум. Но уже ни дряблая старческая фигура давно усопшей предшественницы, королевы Елизаветы, ни тень его матери Марии Стюарт, казнённой по приказу властной правительницы Англии, не бередили душу Якова. Да, он не ответил тогда наглым амбициям Тюдоров, этой мерзкой английской чертовке войной! Да он проглотил гадкое блюдо, замешанное на крови собственной матери! Но разве то не цена английской короны? И игра стоила свеч! Ой, стоила! Кровь британца горяча и ненасытна. И той доли безудержной дерзости, бурлящей в ней испокон веку, еще следует поискать в иных хилых, недоразвитых народцах. И стоит ли предаваться слюнявым мелочам и ночным страхам, когда мир пухнет от ожидания совершенного. И эту жажду, и предвкушение мира необходимо использовать для себя. Яков был убеждён, что совершенной может стать только абсолютная, неограниченная власть, власть самодержца над народом, покорителя над покорёнными.
И кому, как не Британской империи пристало держать бразды славного правления миром.
Он тяжело поднялся со своего ложа и, пересиливая тошноту, позвал к себе придворного. И, всё-таки, что-то саднящее оставалось сидеть, как заноза в душе, ища выход. «Какая досадная, пресная рожа» – подумалось Якову, глядя на умильную мину вошедшего. Пронизанный насквозь притворным елеем и амбициями английский двор претил его душе поэта и одновременно был частью его самого. На этот раз вместе с облачением в дорогое, расшитое золотой нитью платье, ему подали грамоту. Она была прислана вкупе с соболями, горностаями и драгоценной утварью из далёкой варварской Московской земли, вечно страдающей от безумных холодов и таких же нравов.
Правое веко Якова предательски задёргалось от нервической дрожи. Нечто необъяснимое в характере подношений склоняло думать его, хитрого лиса, об отказе, содержащемся в свитке царской грамоты. Видно запамятовал русский царь об услуге, оказанной им, Яковом, позволив договориться со шведами и заключить известный Столбовский мир. А непримиримая вражда к Московии польских королей и королевичей? Забыл мерзкий варвар, ой забыл, кто ссуживал его деньгами на войну со шляхтой. Впрочем, отнюдь не слащавая дружба заставила Якова поступить так. Ибо он крепко накрепко чтил главную заповедь английской короны – «У настоящего сына Британии не должно быть ни постоянных врагов, ни постоянных друзей. Постоянными у него могут быть только интересы».