Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 3)
Здесь же на каменистом клочке земли, противоборством могучих титанов брошенном в остудную безликость океанических вод в необозримо далёкие сроки, было всё иначе. Мучительно долгие, оскоплённые на благодать, времена сюда через океан добирались с континента толпы завоевателей. Они грабили, терзали, насиловали островитян, вселяя в их измученные души, выхолащивающий до ущербного раболепия, страх. Казалось, не будет ни конца, ни края жестокому вторжению в жизнь этих ярых, жадных сердец. Под натиском грубого начала здешний народ хирел. Души обитателей острова постепенно обращались в сухую, безрадостную пыль. Но однажды пришли сюда люди иной масти. Их отличало бульдожье упорство и необычайная оборотистость в делах. Сливовые, едкие, полные безликой корысти взоры их не знали ни участья, ни сострадания. Только интерес мог зажечь в глазах пришлых искру любопытства, частенько переходящую в злость. Это был народ исключительно земных нужд, до чрезвычайности практичный, всюду ищущий выгоду. Подвидные лукавцы оплодотворили «сухую пыль» обескровленных душ островитян холодным, циничным расчётом. И расчёт сей, будучи крайне чужд какому-либо благочестью, позволял пользовать мир неблагородно, исходя из собственных целеполаганий, не брезгуя ни грабежом, ни торговлей людьми, ни травмирующими сознание опийными травами.
Так таинственная, синюшная морось, означившаяся на острове, стала не просто неизбежным, экзотическим обстоятельством здешней природы.
Под её знобким, плотным пологом до поры, до времени надёжно скрывались от глаз беспечного человечества чуждые ростки недоли, имя которой – нажива.
Беспринципная Англия, вобравшая в жилы свои чёрную, торгашескую кровь венецианского лиха, тотчас испытала стремительный взлёт. Небрежение к ценностям других в сочетании с изощрённым лукавством, утончёнными ядами лести и голимого расчёта, обнажило безобразное тело вечного порока, теперь зримого въяве.
Отныне нажива стала главной, неотъемлемой частью духа Британской империи, определив судьбу грядущих столетий. Однако, стоит вспомнить одно весьма важное обстоятельство, отчего-то игнорируемое даже самой почтенной, пытливой и проникновенной публикой.
Ежели бы вожделенная Англия не преемствовала Атлантиде, континенту, исчезнувшему здесь же в океанических глубинах в незапамятные времена, у неё не было бы ни единого шанса стать Британской империей.
Ибо ни короли, ни королевы, ни лорды, никакая земная власть, даже с набитыми до отказа карманами от многочисленных грабежей, есть ничто, мёртвое чрево, без той идеальной подоплёки, без которой ничего в мире и случиться-то в сущности не может.
Так бунтарская, вбирающая горячие токи планеты Атлантида, родная сестра Священной страны Покоя и Созерцания, Гипербореи, вдруг импульсивно проявила себя в условиях вновь народившихся времён.
На подмостках нерукотворного театра, именуемого бытие земное, завсегда играли и играют главные роли многие замечательные, выдающиеся актёры. Калейдоскоп из их судеб в своём бесконечном, фантастическом вращении инкрустирует в канву истории человечества то засечки-зазубрины, то пометки на полях загадочных писаний, а порой раскрывается целыми письменами. Добавить сюда ведовскую силу вселенских ветров, созидающих изменчивый лик Планеты. Песнопение звёзд, гомон и суету неугомонных комет. И привычная картина мира встанет незамедлительно перед очами. Но даже самые яркие из звёзд однажды покидают небосвод, умирая. А блудящие в вечности глыбы хлада неизбежно рассыпаются в прах. Одно остаётся Великим и Неизменным – Замысел Создателя. Замысел Того, кто сотворил всю эту чудесную, важную, ответственную для человеческой души явь. Того, кто бескорыстно по-отцовски, бесконечно любит своё дитя. Любит гораздо больше, чем можно себе представить. Во много крат больше, нежели человек вообще способен любить, даже самого себя.
Волею судьбы ему, Елизеусу Бомелию, было дано очутиться в самой пучине круговорота нарождающейся эпохи воинствующей материи. Жёсткий и жестокий дух которой он ощутил на своей шкуре сразу же после того, как, охваченный великой жаждой авантюризма и познаний, оказался заброшенным на сырую чужбину Туманного Альбиона.
Здесь его, изучавшего медицину в Кембридже, однако, страстно увлекла колдовская наука. Звёзды, их пути, судьбы, магия незримых миров – вот что поглощало его отныне до донца души. Вот что волновало до сердечной боли, до судорог, до спазмов в горле. Само собой, то, чего нельзя было ни потрогать, ни пощупать, ни намазать на хлеб вступало в жёсткое противоречие с основными постулатами набирающего силу материализма. Но, не смотря ни на какие превратности, опасное вожделение, с лёгкостью открывавшее как двери темниц, так и врата сильных мира сего, оставалось безраздельно царить в душе одержимого.
Искусство же врачевания, умение приготовить и рассчитать действие ядов ставили его в ряд не просто целителей своего времени, но рождали всевозможные, недозволенные слухи. «Глянь колдун пошёл» – шипели за спиной обыватели. Отчего по приказанию лондонского архиепископа его, Бомелия, бросили в душный подвал мрачной тюрьмы.
С болезненной дотошностью он мог в любое время суток повторить всё, что случилось незабываемой роковой ночью с ним. Ворвавшиеся в узилище вооружённые охранники, грубо прервали чуткий сон пленника и затем долго вели его по гулкому мраку каменных коридоров. В наглухо закрытой тёмной карете, куда запихнули его два омерзительно пахнущие потом верзилы, Бомелию стало невыносимо жаль себя. Карета обречённо дёргалась на ухабах, натужно скрипела и Елизеусу уже рисовались ужасающие картины пыток и невыносимых мучений. Успев подумать о трагическом конце своём, несчастный был поражён множеством света и богатым убранством палат, вскорости представших взору его. Страх, однако, продолжал цеплять чувства. Вдруг потайная дверь бесшумно распахнулась, и несчастный ощутил, как противный холодный пот медленно проступает из пор. Вне всяких сомнений, пред ним стояла сама королева. Молниеносная боль, вызванная ударом в голень, повергла Бомелия на колени. Власть, возвышая до себя, всегда требовала должного повиновения. Ей не было дела до боли и душевных страданий маленького человека. Он был всего лишь удобным материалом, послушным орудием в холёных руках её. Однако королева милостиво улыбнулась, бегло бросив взгляд на поверженного узника. Любезная личина повелительницы предназначалась, как правило для того, чтобы скрыть зловещее нутро интриги. Как ни странно, но именно сейчас тот, кто распластался ниц, изощрённостью натуры вряд ли уступал в чём-то духу дворцового гения. Его душа, порочная от зачатия, всегда искала в этой жизни азарта и смелой игры. И даже наука о звёздах читалась ей, как игра в рок. Смертоносная и оттого ещё более пленительная, но всё же игра. Не потому ли судьба, как шулер, передёргивая карты, мороковала и с ним самим, завлекая в самую гущу событий, грозящих жестокой расправой и гибелью.
Не стоило сомневаться, что перед Бомелием под маской ледяного британского спокойствия предстало само средоточие этой игры.
Опомнился он лишь тогда, когда шхуна в объятиях сурового океана уже направила свой путь к брегам далёкой русской земли. Ему повелевалось стать лекарем, одним из приближённых людей Грозного царя, дабы суметь проникать в думы властителя и, употребляя науку о звёздах и ядах, направлять волю его. Но единственный и главный умысел Бомелия под страхом смерти отныне должен быть один – служение английской короне.
С тех пор, как берега Британии растаяли вдали, минули немалые времена. Бомелий, прозванный русскими на здешний лад Елисеем, снискал себе дурную славу отравителя лиходея. Москва полнилась слухами о чёрных делах лютого волхва, владеющего страшными тайнами ядов. Его ненавидели и боялись, ибо воля грозного царя стояла за ним. Так продолжалось долго, казалось, так будет всегда. Но жестокая игра не замедлила плеснуть кровавое вино в бокал судьбы одержимого ею.
И сейчас, когда свечеобразные маковки московских звонниц приняли ускользающий солнечный свет, Бомелий не мог видеть их закатного величия. Впрочем, они никогда и не волновали его скупую лютеранскую душу. Хотя здесь средь зловонного духа царских застенок, готовых погубить звездочётца, ему почему-то как никогда захотелось взглянуть именно на это чудо русских куполов. Может быть потому, что в глубине его естества всегда жило неведомое знание справедливой закономерности мира. Где смерть человека подобно угасанию солнечных лучей легка и неизбежна. Ныне безликая подкралась к нему слишком близко. Но ничего не предвещало лёгкого прихода её к тому, кто отважился жонглировать волей царей. «Не обманули звёзды» – безразлично думал Бомелий, страдая от ноющей боли многочисленных ран. Сырое подземелье рождало воспоминания о мерзком британском тумане и фальшивой улыбке Елизаветы. Он также не забыл Александрову слободу, кровавую мешковину в руках Скуратова и красный от бессонницы, сумасшедший взгляд Грозного, устремлённый с непонятной мольбой на отрубленную человеческую голову. Тайна русского царя, подсказанная всемогущими звёздами, однако была подслушана им средь тёмных коридоров царского терема. Беседу вели двое. В жарком полузадушенном шёпоте Бомелий распознал голос Бориски Годунова. Другой собеседник остался неведом ему.