Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 2)
– Ох! Устал я. В твоей доле положено снести кураж и смех шута!
Из-за высокой спинки трона в мятущемся пламени свечей возникает знакомая до боли щуплая фигурка Вассиана. Удивительно глубок и серьёзен сейчас его, полный слёз и сострадания, взгляд.
Невыносимая душевная боль терзает Ивана.
Нервно тянет он дрожащие руки к старинной иконе, ища защиты и спасения близ святыни. Но сурово сведены брови Богородицы. Не единожды спасала Донская заступница Русь от разора и поприща. Да молчит ныне, ни весточки, ни слезы в её взоре не теплится.
Безвольно падает Иван навзничь. Сознание гаснет в нём, погружая мир души в темноту безвременья.
В часы пиров либо войн, при душевном смятении, или в торжественной благодати молитвы мы всегда несём в себе неизречённую тайну человеческой воли. Сумасшедшую, парадоксальную, роковую, чуждую умозрительной рассудительности. Ту, родная сестра которой – извечная трагедия Мира. Но именно она делает лучших из нас промыслителями, возвышает наш дух, преображает всю человеческую суть в нас. Мертвы сытые и степенные, живущие без ошибок и упрёка. В них загублена сила сия.
Вам же, не убоявшимся лютой хулы, вам дерзнувшим воплощать идеальное, вам вершителям благих дел сердечная печаль во все века и любовь великая от тех немногих, кто различения достиг. Ибо над вашими именами всласть поглумятся сермяжные и недостойные.
Но кого бы остановила опасность смертельной ловушки пред подвигом привнесения в обыденную жизнь надгосударственных высших смыслов бытия.
Наутро едва солнечные лучи проникли в залу, всё переменилось. Первое, что ощутил Грозный царь, отринув тенёта сна, оказалось жёсткой плотью трона. Рядом что-то ласково щекотало его висок, гладило безвольно свисающую руку, понуждая пробудиться. Но веки Ивана всё ещё оставались смежены, пытаясь подоле уберечь покойное расположение души.
Внезапно в сознании Грозного забрезжило смутное воспоминание кошмара минувшей ночи. Мудрый взгляд юродивого человечка и дерзкие речи его вновь коснулись краешка чувств. Тень пробежала по лицу царя. Отчего его, самодержца, так палит ныне неодолимая мука от содеянного? Отчего так болит душа, и сердце, будто подранок, захлёбывается в груди? Неужто его ежечасное радение о благе Земли Русской, о приросте могущества Державы есть ничто в сравнении с обезглавленной судьбой брата?
Ласковое касание возвращало в нарастающий день. Наконец Иван открыл глаза и увидел Вассиана. Горькие слёзы катились по щекам юродивого.
«Выходит и тебя сердешного ломит грусть» – подумалось вслух Ивану. Вассиан сжался в комочек, будто напуганная пичуга. Но вдруг разборчиво с жалостливой печалью в голосе произнёс, обращаясь к Ивану:
– Ты мрачен думою, и чёрная комета с крестом в хвосте укоротит твой век. Она спешит к Земле!
«Как всё-таки несправедливо устроен мир» – досадуя помыслил Иван – «Ужель злые звёзды и впрямь пророчат близкую кончину?»
Взгляд Грозного леденел. Но нечто сродни безумию ещё оставалось жить в глубине зрачков, возжигая борение мысли. А тщедушный Вассиан, ровно и не от себя продолжал:
Но стоит, лишь звону колокольному пролиться на спины рос грядущего столетья, наступит время смутное, иное. А семя неразгаданной судьбы взойдёт на пашне благодатной рода, вспестуя Дух немыслимо свободный. Но, как дитя невинное он кроток проявится средь звёздной высоты. И власть его неслыханно послужит величию страны, преображенью. А зов Небес, воспринятый сердцами, объединит старанья и народы.
Оторопь взяла Ивана, удушье, ровно змея, обвилось у горла. Духовное видение жизни даровалось немногим избранным, отметившим свой путь в юдоли земной. Редкие всполохи пророческих снов бередили и мятежную душу самого царя. Случалось, неспокойными ночами он заглядывался в звёздное небо, пытаясь прозреть грядущее. Но наступали жестокие будни, а вместе с ними беспощадно бушевали бури чувств больших и малых событий и скорбей. И зачастую не оставалось сил умерить гнев или преодолеть беспросветную хмарь души. Однако, ровно дикий зверь волю, чуял грозный царь дух великих свершений. Веяние новых времён пульсировало сейчас в духовидческих речах Вассиана, поднимало мысль до неведомых высот, но отчётливо возникало и другое – ощущение смертельной угрозы. И острие угрозы той было нацелено в самое сердце царской власти. В самое сердце Руси Святой!
Иван взревел и, схватив щуплого Вассиана за грудки, начал яростно трясти его. При этом латаная одежонка юродивого распахнулась и под ней обнаружилось нечто совсем неожиданное. Старинная книга в позеленелом от времени медном окладе. Она тяжело упала под ноги царя, листы её распахнулась, и таинственные знаки древнего письма глянули со страниц.
Еще накануне приезда Малюты в Александровой слободе встречали странника в побитых непогодами одеждах. По всему было видно, что пришёл он издалека, но разговоров ни с кем не вёл, отчего и остался незамеченным. Однако нашлись востроглазые, усмотрели, как незнакомец беседовал с Вассианом и что-то тому передал. Тем событием и объяснялось объявление чудесной книги сейчас.
При виде книги жестокие речи юродивого прозорливца несколько отступили на задний план. Внушительная библиотека царя, тщательно сберегаемая в подвалах Александровой слободы, была особенным достоянием и гордостью русского самодержца. Она имела книги, дерзновенные смыслы коих питали лучшие умы и души человечества. Много в книгах тех было запретного, недозволительно опасного не только для ушей и дум черни, но и для большинства приближённых к царской персоне. Скольким слепцам суждено будет потом рыскать вкруг сего сокровища и не видеть, ничего не видеть из того, что внесло бы неодолимую смуту в их неокрепшие души. Иван ведал о том, он по крупицам сбирал своё сокровище и знал цену древнему знанию. Сейчас же раскрытые, будто крыла птицы, листы книги, столбцы цифр, пометки на полях, всё это будило какое-то глубинное воспоминание, и было уже будто бы знакомо Ивану. Прежде видено им. В конце же книги всей была карта неведомой земли.
Куда звала она? Тайне какого континента принадлежала?
Неизвестная, далёкая и притягательная земля посылала весть о себе, будто знала, зов её непременно будет услышан.
Долго в тот день молился царь. Долго, не вставая с колен, бил челом пред ликами святых. Что виделось ему? О чём думал он? Может быть о том, что многие из самых смелых его замыслов будут поруганы и искажены. Что его любимое детище, опричное войско, эту мужественную руку, протянутую к народу, измалюют грязью и хулой, умалив очистительную силу её. Что не понят в государственной воле своей и сам он будет намеренно оболган извечными врагами Божьей правды на земле. Что пролитая кровь брата удушающей мукой будет отныне всегда в сердце его. То ныне уж не скажет никто.
Может быть когда-нибудь через тысячи времён, миллионы земных жизней и разношёрстных эпох помудревшие потомки наши научатся читать на сокрытых скрижалях мироздания сокровенные смыслы минувшего. Вот тогда то, наконец, всё, что именуется ныне историей земного мира и человечества, всё, что писано переписано на языках всех времён и народов, в угоду бесчисленных, зачастую спесивых правителей и вождей, вдруг предстанет пред духовным взором людей во всей первозданной величественной бескорыстной простоте. Ибо в бездонных глубинах памяти земли неизбежно хранится всякое ничтожно малое мгновение жизни, всяческое её пахтание, будь то слеза ребёнка, рождение на свет божий крохотной букашечной твари, либо подлость труса или жертва героя. Оттого, надо полагать, и думы наши не безобидны. Помнит их земля и сберегает. Помнит и сберегает до положенных сроков.
А, коли придёт новое видение мира, то всякое высшее деяние человека будет нельзя оболгать, осквернить, изничтожить. Станет невозможным навет и оговор, а искажение Высшей правды будет почитаться за преступление. Этому постижению ещё суждено быть когда-то. Когда-то в далёком прошлом это уже было, когда-то в будущем этому суждено быть.
Душа молящегося, плачущего, поверженного ниц государя, ведала грядущее. Загадочное письмо, распластанной пред Иваном книги, виделось ему частицей священных писаний земли, оставленное теми, что жили в начале времён до нас. Оттого частица их являлась и прошлым, и будущим одновременно, что давно умерло, но чему ещё суждено возродиться в новых преображённых временах. Душа Ивана немела от саднящей муки, ибо много бед земли русской прозревала.
Тем безрадостным, скорбным утром только один единственный маленький юродивый человечек был подле тяжёлой, бездонной, чёрной думы царя. Только ему, размазывающему по лицу горькие слезы, в сокровенные часы сурового бдения и молитвы, было доверено и суждено безгрешным сердцем чувствовать великую боль мятущейся души и сострадать ей безмерно.
1579 год. Иноземец Бомелий. Царские застенки
Ох уж эти промозглые лондонские туманы, способные проникать не просто под кожу, но в самую суть хлипкого человеческого естества. Как он ненавидел и одновременно болезненно жаждал их. Как мучился порой средь серой, кишащей призраками, знобкой мглы, бледной и скрыто злорадной, будто холодная надменность лорда. Порой казалось ему, что и сами пуританские души островитян сотканы из этой зыбкой, обманчивой массы туманов. Там, на далёком материке, в его родном Везеле, люди думали и жили по-другому. Они жадно поглощали кровяное мясо, запивая его пенными, веселящими напитками. Громко хохотали, горланили песни и всегда думали о войне. Таковой была Европа, приютившая у себя на обжитом пятачке плодородных почв множество стран и народов.