Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 1)
Ольга Смирнягина
БеЗсеребреникЪ
ПРОЛОГ
Предчувствие империи
Шел 1570 год. Опричнина, поразившая страхом сердца многих, еще питала дымящейся кровью отступников мир.
Недавно под острыми кинжалами царской чёрной гвардии пали Новгород и Тверь. Очередная кровавая служба завершилась, но жажда победителя оставалась неутешна. Только вот кому бы ещё ведать довелось истинную подоплёку пролитой крови? Кто окаянный клятвопреступник, а кто защитник Отечества? Поди разберись, когда тёмный водоворот лживой истории, замешанный на лукавстве и страхе, про русского царя Ивана, непонятного и, оттого ужасного, грозного, уже начал своё безумное вращение, вовлекая в свою жуткую воронку всё более времён и народов, суля много лиха Русской земле.
А пока сырая, лоснящаяся мокрой грязью, дорога под копытами разгорячённого скакуна дыбилась, словно живое существо.
В шуме дождя и сильного ветра чуткое ухо могло уловить странные звуки, напоминающие жёсткий с хрипотцой пёсий лай. Казалось само мёртвое пространство, пугающая пустота морочили слух в этот предутренний, знобкий час. Звучание, преобразуясь в отчётливый ритм, нарастало. И вскоре, яростный галоп и лошадиный храп стали узнаваемы настолько, что даже почудилось биение сильного человеческого сердца. Вихрем, закутанный до глаз в тёмный, мокрый плащ, на дороге появился всадник.
Природа, вступившая в возраст осени, жила рядом своими обыденными заботами, привычно повторяя малые и большие трагедии миров. Её некогда изумрудная листва, вспыхивая яркими тонами, неумолимо меркла и падала ниц. Безропотно подчиняясь всесильному закону, трепетные осины теряли роскошные, багряные наряды. Жёлтые берёзы печально роняли в студеные утренники золото своих кудрей. Привычная торжественная грусть царила на земле. Тут же, под посвист и завывание стихии, дождевые нити разбивались вдрызг о камень, о рябое зеркало дорожной лужи. Всего на мгновение, поддавшись призраку свободы, мизерные частички влаги, только что от удара обретшие новую жизнь, устремлялись в высь и неизбежно падали, не в силах преодолеть власть земного влечения.
Человек, вторгаясь разновеликими чувствами в однажды заведённый порядок мира, зачастую привносил сюда ненужные ярость и смятение.
Вот и сейчас под порывом ветра полу плаща гонца резко отбросило, обнажая притороченную к седлу, оскаленную пёсью морду, рядом с которой бился о круп коня окровавленный мешок. Жуткое зрелище, возникнув, тотчас растаяло в предрассветной мгле. И лишь вязкие, тяжеловесные капли бордовой крови, смешавшись с дорожной грязевой сумятицей, незримо связали воедино судьбы человека и терпящей страдание земли.
Там же, куда спешил вестник, цепенели в ожидании мрачные, графитовые крыши Александровой слободы. Они были черны, будто крыло ворона. Словно само сумрачное небо, пролилось здесь на стены и маковки строений.
На высоком крыльце стоял человек в одеждах, напоминающих монашеское платье. Во всём облике его чувствовались сила и власть. Да это и была сама власть. Иван Грозный – назовут его молва и история.
Изнурённый тоской взор Грозного ныне был устремлён в небо, где, будто душа убиенного воина, парила большая, сильная птица.
Впереди, на широкой площади, торжественно выстроилось воинство кромешников. Именно они, взращенные на высших идеалах чистой и справедливой власти, беспощадные к предательству и ереси, готовы были по единому жесту царя-игумена обратить в клочья любую крамолу, противостоящую воле его. Сколько ещё будет заметать след, притороченная к седлу, метла, знак свершившегося правосудия? Сколько ещё будет поклоняться сему, как идолу, всякий из них? То тайна за семью печатями. Однако нечто смертельно-усталое уже овладело происходящим. Нечто незримо-могущественное и трагичное по сути своей, иссякая силой, запоздало взывало к высшему милосердию.
Словно в ответ на учащённое биение сотен сердец смоляные врата медленно со скрипом отворились, пропуская вестника на взмыленном скакуне.
Толпа прошипела:
– Свершилось, государь!
И тотчас стремительной тенью метнулась под ноги царю юркая фигурка юродивого Вассиана. Царь питал слабость и снисхождение к юродивости вообще. Отчего Вассиану дозволялось многое. Он мог запросто забрести в царский терем, мог подолгу, замерев перед святыми иконами, бормотать странное. То ли молится, то ли поёт что-то было не разобрать. А затем бродить по горницам промеж вечно заискивающих просителей, коих несметно было всякий божий день, и улыбаться чему-то своему, неведомому никому из сторонних.
– Батюшка, дай леденчик братика помянуть… Братика… Братика – тянул Вассиан надсадно.
Лопотания маленького человечка были бы забавны в любую другую минуту, но сейчас они жестоко ранили и западали глубоко в душу.
Иван, будто легковесную помеху, грубо отпихнул ногой, чудное существо, ровно дитя беззащитное и неуместное здесь, в чёрных рядах опричников, так обманчиво схожих с монахами.
Завороженный единственной точкой пространства, откуда ожидался гонец, он оставался недвижим и нем.
Навстречу царю неумолимо приближался в зловещей тишине сам апостол опричнины, Малюта Скуратов, человек одно имя которого вызывало липкий пот ужаса промеж лопаток.
При виде Малюты лицо Грозного болезненно исказила судорога, а в огромных зрачках его заплескалась боль.
– Малюта! Малюта!
Прошелестело в толпе. Ловкими, звериными движениями Малюта освободил от страшной ноши, чувствительного к мертвечине коня, и быстро направился к Грозному. Пальцы его, сведённые в кулак, крепко сжимали концы грубой мешковины.
Запёкшийся, забрызганный грязью край мешка уже не орошал землю кровавой влагой.
– Там, там сила поверженного великана? Сила великана! Там? Там!
Вновь залопотал юродивый, тыча пальцем в мешок.
На зрелище достойное величия и безумия одновременно смотрели хмарые, печальные облака. Но там, где сулило объявиться рассвету, кровоточила у самого горизонта узенькая полоска зари, неумолимо предвосхищая восход земного светила.
И уже в следующий миг косые солнечные лучи заскользили по долу, беспощадно обнажая воспалённую красоту увядающих нив. Чёрный алмаз на руке повелителя, насытившись нарождённым светом, зловеще заиграл. Было ли то предвестием беды, либо иным знаком свыше, бог весть. Александрова слобода вступала в новый день.
Повинуясь властному жесту Грозного, Малюта высвободил из мешка страшную поклажу. То была человеческая голова.
Неожиданный ропот ознобил ряды собравшихся. Откуда затем явилось вослед оно, это тревожное, саднящее чувство раскаяния, вряд ли смог прознать хоть единый из них. Но именно оно, раскаяние, в мужественных сердцах бесстрашных царских избранников проявилось сейчас с небывалой силой, взыскуя к обличению греха.
Будто рожь перед грозой взволновалось людское море. И, подкошенные силой незримою, падали они, осеняя чело крестным знамением, преклоняя колени и прижимаясь телом всем к холодной земле-матушке.
Взгляд грозного царя стекленел. Откуда-то с самого дна души поднялась и приступила током к вискам волна безымянной муки. Едва справившись с собой, Иван быстро отступил вглубь крыльца и скрылся за спасительными стенами терема. Оставшиеся на площади опричники, медленно, будто лишившись некоего стержня, начали разбредаться.
Глубокой ночью в просторной зале царского терема ныне долго горели свечи. В серой полутьме поникшая фигура царя едва различима. Ни единой души вокруг. Но как он, властитель, неузнаваем и сир сейчас. Крупные слёзы катятся по щекам его, а безудержные рыдания сотрясают согбенные плечи.
В бликах слабого света пред Иваном на царском троне, то ли явь, то ли призрак, угадывается человеческая голова. Мёртвые глаза её страшны беспощадной остылостью.
Стенания Ивана прерываются, приступами гневных обвинений: «Тиуны, тиуны проклятые! Постыло холопье рвение! Кровь застит взор!» Немилосердная мука терзает сердце царя сейчас, а сухие, искажённые болью, уста продолжают бросать в пустоту жестокие, полные беды фразы: «Предательство! Оно уже свило гнездо здесь! Да! Да! Здесь!» В глазах Ивана появился холодный блеск: «Глупость! Подобострастие! Вот страшный яд Сатаны!»
Иван упал ниц перед троном. И было во всём том столько мольбы, столько раскаяния, что не всякой душе по плечу. Наконец он вскочил на ноги и слова его вновь обрели накал и волю:
– Ликуй, Георгий! И ты, и мать твоя Соломония! Весь ненавистный род Сабуровых! Ликуй! Ликуй! Ликуй! Я душу заложил! Во мне стихия оставила свой след! Я сердцем согрешил! Едва ль так грешен был наш батюшка Василий, женясь на матери моей, порушив первый брак.
Из мрака голос сочный, благородный звучит в ответ.
– Иван! Молись! Молись!
Братоубийства яд – твой крест! Ты несвободный. Ты власти раб.
– Молчи! Я проклял жизнь с её простецкой, милою начинкой! Я – царь! Мой долг служить народу и земле. Я сам закон! Ты мне мешал!
– Что ж плачешь на поминках, убийца брата венценосного?
– Я думал ты в земле ещё с мальцовских лет и в Суздале могилка хранит твой ветхий дух! Как я ошибся!? Как!?
– Расквасился чего? Желаемое рядом и череп мой – добыча для червя.
– Я проиграл! Я сам мертвец!
– То правда. Ты жаждал власти? Получи! Но власть моя отныне будет простираться доле, чем трон твоих потомков и врагов.
– Доколе?