Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 30)
Сейчас же, трясясь от хохота, с подвизгом, вновь и вновь начинало хохмить удалое ямское племя над распластавшимся на сырой земле Андрюхой. Тот же, млея лицом, блаженно лепетал: «А я её за круп…А я её за к- р-у-уп…». Руки Андрюхи при этом пытались воспроизвести в воздухе нечто такое замысловатое, что, как видно, представлялось для него порывом сладчайшей мужской ласки. «Как заманиху-то залюбил до падучей» – заходился смехом Дворняга. «Небось насилу убегла замурзанная бабёнка» – стучал кулаком по земле Ванька.
Потеха у реки только набирала силу, когда Митя незаметно покинул, ставшее забавным, сборище. Более всего поразило его в случившемся та настойчивость и упорство, с которыми русский человек стремится заглянуть за грань обыденного, домысливая и воспроизводя с фантастической выдумкой даже самые малейшие проявления запредельной реальности. Проживая их, как свои собственные и, отдаваясь вымыслу без остатка, он, как малое дитя, всюду ищет правды и чуда. Не в этом ли устремлении и свойстве народной души следует искать истоки чудесной сказительности и удивительного великолепия старинных русских преданий. Воистину, какое недюжее мужество требуются от личности, дабы превозмочь в себе, сопутствующие подобным поискам, неимоверные угнетения и страхи мятущейся души. Черепку потребовалось напиться до беспамятства, до полного изнеможения, дабы извести предательское, сосущее под ложечкой, чувство беспомощности пред собственным страхом по безызвестной, вымороченной им же, шайтанихе.
Так мыслилось Мите, одиноко уходящему вдаль узенькой тропкой, обрамлённой вкруг мокрым, мясистым подорожником и лебедой. Поутру его вновь ждали путь и мудрая, сдержанная печаль северных отрогов.
Глава двенадцатая. Юрты.
Наутро торговый караван продолжил путь. Прощаясь с семьёй сотника, Митя испытывал сердечное тепло и еле уловимую легковесную грусть. При всей сдержанности чувств, люди, живущие при сибирской дороге, оставляли о себе глубинное ощущение некоего внутреннего достоинства и чистоты. То ли сама дорога наделяла их столь драгоценным даром души, то ли трудная жизнь на каменной земле, но простого человека здесь зачастую отличали цельность натуры и исключительное трудолюбие.
Федька ныне был на подъёме духа. Он то балагурил без умолку, то распевал во всю матушку залихватские песни, всем своим видом выдавая блаженство и редкую расположенность попутчику. Митя тоже был рад своему возвращению к полюбившимся возницам, он то и дело соскакивал с телеги и шёл рядом. Дорога петляла меж небольших взгорков, но была много спокойнее нравом и ровнее. Коварный Камень остался позади.
«Ноне юрты вогульские минуем, а ввечеру, бог даст, до яма доберёмся» – возвестил Дворняга. Однако недалеко от юрт обоз остановился на отдых. Несколько возниц растянулось на прогретой солнцем лужайке. «Эх, спина, спинушка» – мял поясницу Корюкала и, обращаясь к земле, балаболил – «матушка, отыми тягость в кости, дай телесам слабинушку». Тяжёлый ямской извоз отзывался ломотой и болями прежде всего на поясницах возниц. Отчего мужики постарше при всяком удобном случае, ложась на прогретое ложе, давали хребтине роздых.
Откуда-то из лесной чащи выскочила целая стая разношёрстных собак, след за которыми весело бежали вприпрыжку с десяток замурзанных вогульских ребятишек. Окружив обоз, собаки подняли переполох. Белые, пёстрые, серые, все с острыми прямыми ушками, чуть вытянутыми мордочками и добрыми, черными глазами они так залихватски лаяли, что Мите хотелось смеяться, а не «шугануть их подале» по совету Дворняги. Один из детей, что постарше, резко прикрикнул на свору, и псы, враз прекратив лай, мирно устроились на полянке.
Чумазая мансийская ребятня тотчас облепила телеги. Одни юрко крутились подле лошадей, норовя их потрогать. Другие с интересом разглядывали проезжих. Их сопливые, любопытные носы залезали всюду, где можно и нельзя. Всякий пришлый был в здешних краях настоящим событием и увлекательнейшим занятием для детей. Черепок от щедрости души принялся раздавать цельную горстину колотого сахару. «Чавкайте, голопузые, толстейте» – добродушно приговаривал он, угощая детвору.
«А ну ка, Митюха, пойдём прогуляемся до вогульского становища» – позвал Федька – «Интерес у меня к тому имеется». Митя с удовольствием составил компанию приятелю. За ними увязался Порток. Мены и торгу в этом месте не бывало, поскольку весь товар был уже назубок учтён. Но тем ни менее припрятать кое что всё-таки удавалось. «Да не быть мне живу, коль помру» – лукаво лыбился иной изворотливый возница, таща из-за пазухи утаённую от досмотра безделицу. Вот и сейчас глаза горели у Портка, это могло означать только одно, Колька имел кое что за душой для заманчиво дешёвой вогульской мены.
Идти оказалось недолго. Очень скоро путники увидели скромное жилище, ровно диковинный гриб притаившееся под крючковатыми лапами огромной, поросшей лишаём, ели. Его берестяная крыша была покрыта толстым слоем сухой, жухлой хвои. Но хозяева не откликались. «Видно ушли на реку» – пояснил всезнающий Дворняга – «Всей семьёй могут на реку податься. Тута рыбная речка Ляля недалече. Щука в жоре сейчас. А боле всего они, вогуличи, востры рыбу-лень18 добывать. Ох и вкусна эта царь-рыба. У меня уговор с вогулкой Савельей на рыбу ту». Малые и большие дорожки, ровно змейки, всюду вились из-под ног путников. «Счас мы далее пошукаем, сыщется поди живая душа» – ступил на одну из тропинок Федька. Как сталось потом, юрт поблизости оказалось предостаточно, но все они были разбросаны по лесу так изощрённо, что от одной нельзя было увидеть другую. Везде в вогульском лесу царил упорядоченный беспорядок: брошенные оленьи санки, стоящие прямо на дороге, тёмный от времени берестяной короб, притуленный до нужды к старой лесине, и даже лёгкое весёлко от лодки-долблёнки. Всё валялось так, будто вот вот ловкая рука подхватит нужную вещицу и употребит в дело. Огромная коряга, очертаниями схожая с человеком, явно обихоженная здесь кем-то неизвестно для чего, выросла, будто из-под земли.
Позади замохал Порток: «Спаси и сохрани, пречистая богородица! Ой шайтанцы лядащие, уморят человека ни за грошик ломаный». Колька часто закрестился и попятился куда-то в чащу. «Да уймись ты, дрожь окаянная! Что, как заяц свищешь? Неуж не различаешь, коряга то замысловатая» – пытался разъяснить ему Дворняга. Но вкруг Кольки только сучья затрещали, так он ломанулся взапять.
Зорким взглядом Митя различил меж сосен какой-то странный малюсенький домик на длиннющей ноге. Дворняга, заметив изумление юноши, расхохотался: «Что не видывал никогда чудо эдакое? То у вогуличей «чамья», то бишь священный амбарчик, дом для шайтанца и духов предков. Верят они, что души их умерших свояков должны иметь жилье поблизости от живущих, чтобы в нужный момент успели подсуетиться и придти на помощь. А вообще у них всякая лесная животина в почёте. Энти вот лосю поклоняются. Видел, у ребятёшек вкруг шей и на запястьях ниточки прилажены. А на ниточках тех камушки или кусочки бересты с потайным узором. Считается, что энто оберегает человека ихнего толка от горести и напасти. И узоры те у всякого лесного народца разные. На реке Ляпин «щучья челюсть», на Оби «крылья чайки». А то лягушку богиней зачнут почитать, либо тетерева. В общем всякой твари у них уважение и почёт. Есть, конечно, и хула на иного зверя, но всё оттого, что злой дух во всякую животину оборотиться может. Тут уж особое различение требуется». «И откуда это ты всё знаешь?» – подивился Митя. «А ты, поживи с моё, ещё не то запоёшь» – ухмыльнулся возница.
Средь зрелого, соснового бора спряталась ещё одна жиденькая юрточка. В нарушении здешних порядков рядом с ней стояла юрта поздоровее. Куда ни глянь, вобрав собой благодатное начало земного светила, лоснились от здоровой полноты жизни оранжевые брюшины сосен. Ковёр из густо зелёного брусничника, заботливо расстеленный здесь матушкой-природой, завораживал взгляд сочными красками. Лёгкий ветерок волновал кроны дерев, и они шептались о чём-то своём, неведомом никому. Может быть, жилища человека, слушая их умиротворённый говор, набирались в такие часы безвестной силы, дабы пережить неизбежные холода.
Из широкой, глиняной трубы юрты-невелички тянулся тонюсенький дымок. «А я тебе чё гутарил» – обрадовался Дворняга – «Не могёт быть, чтобы не сыскалась душа живая». Но на зов Федьки никто не откликнулся. Тогда Дворняга, распахнув низенькую дверцу, ступил через порог юрты. Крохотное окошечко, затянутое брюшиной оленя, почти не пропускало свет.
Но первое, что поразило вошедших, был огонь – душа всякого жилища. Именно огонь способен был вдохнуть жизнь в любую невзрачную халупу, преображая скудные черты и детали её убранства неимоверно. Его скромное пламя освещало сейчас угол жилища, откуда таращилось глазами бусинами тряпичное существо. Дворняга привычно перекрестился на угол, отдавая таким манером должное и своему богу, и здешнему шайтанцу. Пред чувалом19 из камня сидел скрюченный временем старик. Его, почти лишённая волос, седая голова клонилась в дрёме. «У них здесь стариков выхаживают всем миром. Кормят, поят, одевают» – зашептал Дворняга – «Этого Саввой кличут. Он шибко туг на ухо ныне. А в прежние времена, сказывают, лучшим охотником слыл. На белку с одним топором хаживал».