Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 31)

Федька хотел было растормошить старика, но тот сам открыл глаза. Радушно улыбаясь всем своим беззубым ртом, словно старым друзьям, он возвестил, что давненько поджидает гостей. «А третьего куда подевали?» – ошарашил он вопросом вошедших. Митя с Фёдором только и сумели, что растерянно переглянуться. Порток со страху утёк по дороге. Но вогул отчего-то знал, что гостей должно быть на одного боле. «Что ты, Савва, подглядывал что ли за нами?» – изумился Федька. Но старик лишь странно улыбнулся. «Знаю» – только и услышали в ответ гости. «Вот так у них завсегда. Знаю и всё тут. Чутьё, что у зверя иного» – обронил Дворняга Мите – «А откель весть прилетела, не допытаешься».

После уважительных приветствий Федька принялся выспрашивать о Савелье. Беседа велась тягуче, с долгими паузами. Старый вогул смотрел куда-то внутрь себя и иные вопросы то ли не слышал по глухоте, то ли они, давненько утратив всяческий смысл для него, ничего, кроме сонливости, в душе не рождали.

Митя тем временем смог внимательнее рассмотреть убранство юрты. По стенам висели рыболовные снасти, лук с колчаном, старое кремневое ружьё с привязанным каменным божком, свистули, манки, как видно для птицы. Из щелей юрты торчали когти с засушенным медвежьим мясом и волосьями. С ними соседствовала грубая, берестяная маска. Всё было покрыто густым слоем пыли и копоти. Видно хозяин давненько ничего не касался здесь. Митя подошёл поближе. Стрелы в колчане были всевозможные с железными острыми наконечниками разных фигур и размеров. Одни наконечники в виде вилки, другие в виде ножа, третьи и вовсе странные деревянные с тяжёленьким шаром. «Какие удивительные стрелы?» – подумалось Мите.

«Это чтобы белку бить» – пояснил, подошедший из-за спины, Дворняга – «Вот этим самым шаром белку глушат и сталкивают с дерева. А там уж не плошай, лови поспешай». «Зачем это всё Савве, ведь он уже по всему видно не ходок?» – поинтересовался Митя. «Ну кое что семья пользует, взявшая старика для обихода. Остальное, я полагаю, для души. Охотник, он всю жизнь зверя маял. Одиноко ему без привычных вещиц. Вон, например, маска берестяная. Ею лицо прикрывали на празднике, когда медведя завалили, чтобы мишка лица охотников не распознал, да мстить не зачал. К тому же верят они, что она и потом оберегает» – пояснил Дворняга и тут же, внезапно заторопившись, потянул Митю за рукав к выходу – «Айда до Савельи, может застанем». Старик, всё также, грея ноющие кости у огня, печально проводил их своим мутным, подслеповатым взором.

Выйдя на волю, Дворняга, понизив голос, рассказал, что Савелья держит юрту здесь недалеко, у старой, больной листвянки. Но Савва идти туда не советовал. Сказывал, что недобрая, чёрная собака к юрте той прибилась недавно, нравом спокойная, но глазом нехорошая. «Собака в этих краях – дело святое» – объяснил Федька – «Считается, что они злой дух от жилья гонят. Вот пришлую собаку и впустили в дом». А следом младенец у Савельи помер и ещё один впал в немочь. И, как тому случиться, собака исчезла, как её и не бывало. Мите стало не по себе от рассказа Дворняги, но он, не замедляя шаг, упорно продолжал следовать за товарищем.

Действительно совсем рядом обнаружилось жилище Савельи. Огроменное дерево нависало над ним. Страшно было представить, что будет, коли оно вдруг однажды обрушится от старости. Но здешних жильцов, видно это обстоятельство нимало не смущало. Подойдя ближе, Митя рассмотрел замысловатые узоры на изрытой временем коре лиственницы. За время пути ему уже приходилось слышать, что так инородцы отмечают свои святыни, и иной древесный исполин от корня до кроны может быть расписан всевозможным тайным узором. А коли обойдут влюблённые вкруг дерева такого, уж все их считают мужем и женой.

Несмотря на несчастья, постигшие семью Савельи, рядом с юртой прямо на утоптанной до земли прогалине жизнь просто кипела. Две грязные молодые жёнки хозяина, облепленные по самые уши рыбьей чешуёй и кровью, ожесточённо вспарывали животы довольно крупным рыбинам. Рядом с ними елозили также вывоженные в чешуе и крови три малыша. Они, словно волчата, катались по земле, играя грязными, рыбьими кишками. Тут же сторожко следили за всем две остроносые собаки, умудрявшиеся ловко сопеть,20 оказавшуюся в стороне от игры, рыбью требуху.

Жёнки Савельи нимало не смутились нашим появлением. Они какое-то время продолжили своё занятие, а потом, как по команде, подорвались и спрятались в юрте, оставив при этом снаружи своих голопузых детей. Через несколько минут одна из них, та, что помоложе, вынесла цельную, увесистую рыбину, завернутую в коврик из осоки, и без слов протянула её Дворняге. Тот аж крякнул от удовольствия. «Ну Савелья, ну надёжа мужик» – запричитал возница – «Даром что чуждых кровей, а слов, смотри ка, на ветер не бросает». В грязной руке вогулки блеснула монетка. Она споро убрала её куда-то в складки одежды и снова скрылась в жилище.

Сияющий Дворняга от счастья, распирающего его грудь, возвращался к обозу семимильными шагами. «И ведь не в том радость, что рыбой обзавёлся, а в том, что слово не порушено» – трубным голосом не однократно возвещал он по дороге. Возницы уже готовы были двинуться в путь, когда они, запыхавшись, вернулись к обозу. «А на Портке что волки срать уехали?» – как бы промежду прочим полюбопытствовал Ванька. «Разве ж он не вернулся, окаянный?» – отвечал вопросом на вопрос Федька. «Да, как с вами убёг, так и не видывали его боле» – засуетился Черепок.

Не успела тревога завладеть людьми, как из леса вывалился, глазья в горстку, перепуганный Колька. «Где тебя лешаки драли?» – подосадовал Корюкала. На Портке же лица не было, его от волнения аж перекосило всего. «Ну тебе, ёшкин кот, и весёлая житуха приспичила» – сетовал Федька. При виде сотоварищей животный испуг на лице Кольки немного спал и он, икая, понёс какую-то нетутаину21, в чём разобраться никто не смог. Жалостливые возницы «для упокоения» подали Кольке внушительную дозу весёлого напитку. И, «пока дорога не брыкается», уложили на возок «маненько прикорнуть». Митю же на время приставили к Колькиной телеге. Более до ближайшего яма22 ничего особенного не произошло, разве что внушительный храп Портка, время от времени вызывающий смешки и прибаутки возниц.

Уже, будучи в яме по вечерней зорьке Митю сыскал Дворняга. Утайкой, ровно боясь, что подслушает кто, он сообщил, что выпытал всё. При этом «всё» он так многозначительно глянул на Митю, что у того дыхание заперло. Федька чуть не в едино слово, выпалил, что Портка до смерти перепугал вогул-висельник, на которого, ещё тёплого и дёргающегося, набрёл Колька. И, что при попытке, вынуть бедолагу из петли, будто бы синюшный мертвец так схватил самого Кольку за кадык, что тому небо с овчинку поблазнило.

«А знаешь» – поостыв малость, попросту повёл речь Дворняга – «Давненько я к инородцам-то приглядываюсь. Ведь они, ровно дети малые, доверчивы и безгрешны. А смертоубийство у них такой же великий грех, что и у нас с тобой». Федька призадумался. Высокий берег реки Ляли, где расположились друзья, утопал в травах и звенящей тишине. Речная водица, скрав закатный луч, теперь нежилась с ним в покойной истоме. Извечное комарьё по привычке тянуло свои занудные песни, тычась нахальными носишками, куда ни попадя. И только одного человека средь стольких благолепий природы одолевала беспричинная маята, вызванная не то жалостью, не то печалью неизведанной.

«А Савва-то меня упреждал о висельнике» – наконец выдавил из себя с мучительной досадой Федька – «Только не услышал я его. О своём думал, как бы рыбой лень разжиться». «Эх, грех грешный» – замороковал Федька – «Человечья порода – дурь трава! Ведь только себя и холим, почитаем, а что вкруг, хоть быльём порасти. А помрёшь всего лишь груда костей, да и та с душком». Дворняга, печалуя, обхватив голову ручищами, закачался из стороны в сторону. Рядом счастливая ромашка весело красовалась на стебельке своей нарядной корзинкой цвета. Всюду, куда ни глянь, топорщилась хмельная от радости жизнь. Летняя жара, мешаясь с небесной влагой, щедро ублажала всю живущую её податями ликующую, лесную братию. И средь сего чудесного праздника жизни никому не было дела до страждущего сердца человека. В такие минуты мир казался жестокой забавой бога, хрупкой игрушкой в его руках.

«Вот у инородцев божества – чурки деревянные» – продолжал самобичевание Дворняга – «а душа всё одно совестью живёт. Выходит, не в боге дело, а в совести». «Да полно тебе убиваться» – пытался урезонить его Митя – «Отчего ты вдруг виноватым себя чинишь?» «Знаю» – вдруг по-вогульски проницательно вывел возница. «А горше всего мне оттого, что ведаю, отчего вогулич в петлю залез» – продолжил своё откровение Дворняга – «Амбарчик на ножке помнишь? Вогуличи в этих амбарчиках цельные богатства сберегают. Чего туда только не натащат: и всяческие меха, и дорогие монеты. Нам бы так жить. Всё для шайтанца стараются. Но есть закон, коли вогул в беде, он без всякого спросу может часть добра взять. Шайтанец возражать не станет. Но при этом слово даётся вернуть к обозначенному сроку взятое. Ровно слово чести у нас». «Так вот, пойми» – уставился на Митю Дворняга – «Коли сроки пришли, а ты отдать невмочь, приболел, али старость застала, что делать будешь?» Митя сначала не понял вопроса, но по мучительной мине Федьки прочёл такое страдание, что сразу спохватился: «Совесть замает». «Ну, вот и я о том» – пригорюнился возница – «Иные из вогуличей давятся на суку от мук тех, предпочитая смерть угрызениям совести. Ну а что на суку, так самоубиваться они по-иному не приучены». Федька ещё посидел, погоревал, да и отправился понуро прочь. «И что бы, казалось, ему корчиться без вины виноватому?» – подумалось Мите, и тут же пришёл ответ – «А ведь душа, у кого жива, болит и без вины всяческой. А просто оттого, что есть она в человеке. А кто-то, то совестью кличет».