Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 29)

За окном послышались крики. Всполошилась Марфа, с непокрытой головой выскочив во двор. Там посередь мокрой, грязной дороги хайдакали друг дружку два мужика. Один из них был явно нездешних кровей. «Матушка пресвятая богородица, сохрани и помилуй» – причитала Марфа, кудахча, как встревоженная несушка – «Опять черкашенин Пронка объявился, разбойник лядащий».

Тем временем коренастый соперник так приложил Пронку увесистым кулаком в челюсть, что у того юшка15 побежала. Но, рыгающий кровью черкас, по зверячьи извернулся и, схватившись за нож, ринулся на бугая. «Караул! Убивают!» – завизжала Марфа. Но тут откуда ни возьмись подскочили стрельцы. Митя не успел опомниться, как драчуны уже лежали прижатые к земле. Пронка злобно рычал и извивался, ровно змея, пытаясь вырваться из цепких объятий. Второй же смиренно лежал, явно ожидая послабления со стороны стрельцов.

Марфа, охая и крестясь, поведала Мите, что здоровенного детину кличут Егоркой, и, что здесь он совсем недавно, имеет свою пашню и кузню. А кроме всего прочего он нем, как рыба. Будто бы прежде он маял жизнь в Тобольске. А там, случись, купчина из Бухары. И разжился у купчины того Егорка диковинной животиной со горбами по хребту и жёнкой ногайской. Видно немой-то никому из нашенских девок не подойди. Всё бы ничего, да купчишка сплутовал, одну жёнку двоим запродал. Вот энтому черкасу и продал, бухарская рожа. «А черкасы оне пламень нехороший в глазах имеют. Всех бы резали, да били ироды окаянные» – вконец разжалилась Марфа – «Порода у них порченая. Так энтот Пронка ужо который раз здесь объявляется. И всё свое «зарежу» вопит». «Ну а жёнка то что» – поинтересовался Митя. «А кто ж её знает» – вздохнула Марфа – «С ней лясы не поточишь. Только глазья таращит. Но, говорят, мужу послушна, работяща. Так опять-таки вроде и не венчаны оне вовсе, в блуде живут. Ну да ничаго, Егорий мужик рукастый, дай бог всё у них сладится». Тут Марфа спохватилась: «Ой, я баба окаянная, квашня-то у меня утекла поди» – и побежала в избу.

Митя ещё погодил немного. Дождь прекратился, и сырая земля дышала сейчас пьяной волей. «Эка бы крылья сейчас. Да полететь бы над землёй, ровно птаха небесная» – помечталось юноше. А ещё подумалось, что есть люди, которые всю жизнь, ровно черви, копошатся в заботах пустых, а о небе и не вспоминают, будто бы его и вовсе нет.

На дороге показались босоногие хозяйские пацаны. Мокрые, но довольные они вприпрыжку возвращались с реки. В бадейке плескалось несколько некрупных рыбин. «Вот тятя обрадуется» – похвалился малой уловом перед Митей. «Ах вы, сорванцы, смотри что в избу грязи то нанесли» – послышался след голос матери. Пироги уже поспели, и хозяйка ладила их на стол, когда Митя ступил на порог. «Садись, гостюшка, нечего ноги маять» – пригласила к пирогам Марфа. Пироги оказались отменными. Пацанва, быстрёхонько умяв стряпню, навострилась вновь бежать на реку. «А кто в хлеву справляться будет?» – строго остановила их мать. И дети нехотя, но послушно отправились подмогнуть по дому.

Митя поблагодарил хозяйку за обед и, немного замявшись, всё же не удержался спросить: «А зверя диковинного о горбах, верблюда Егоркиного, куда подевали?» «Так издох, скотинка бесполезная. То ли мороз, то ли недокормь сгубили. Забавный конечно, но куды его. Так и сгинул сердешный» – сбирая со стола пустую посуду, подытожила Марфа. «Печально, не пожилось верблюду средь снегов, да вьюг» – про себя пожалел Митя – «Однако люду южного при дороге пруд пруди. Живуч человек, божье творенье. Живуч, да нахрапист».

Стоило ребячьим крикливым возгласам удалиться вглубь двора, как дверь распахнулась настежь и на пороге возникло сияющее, счастливое существо. «Светланка с гостей вернулась» – радостно воскликнула Марфа, распахнув объятия и целуя свою большенькую, светловолосую дочурку. «Ой, а сырющая какая, и носина холодный» – запричитала она – «А ну живо в сухую одёжу запрыгай, егоза». Светланка в ответ ластилась, как кошчонка, к матери: «Мам, я по Буланке шибко соскучилась». «Да куда он денется твой Буланка, вон всю траву у дома обожрал с утра, все глаза проглядел, никак тебя дожидается. Он, хоть и конь, а умнющий поболе иных из нас, человеков» – пояснила Марфа, оборотив внимание к Мите. Словно заслышав её слова, за окном послышалось ржание. Светланка, в чём была, ринулась во двор. «Ну что ты будешь делать и пирога не пригубила» – только и смогла развести руками хозяйка. Но не успела она поставить в печь новый противень, как вернулась плачущая Светланка: «Мам! Опять ластучок16 ночью Буланке гриву заплетал! Глянь, она вся в косичках!»

«Ах он окаянный» – запричитала мать – «Ну не журись, дочура, мы его отвадим. Погоди тятька вернётся и отвадим». «Ага, а как он сманит Буланку за собой?» – крупные слёзы катились по щекам девочки – «Как мы без Буланки жить то будем?» Марфа в растерянности только гладила девчушку по русой голове. Митя догадался, что речь идёт не просто о хищном зверьке, но о том самом оборотне, который по людской молве может заморочить и увести за собой невесть куда не только скотинку, но даже человека, а то и сгубить вовсе.

В глазах Светланки всё ещё стояли слёзы, когда в окно постучали. Марфа напряглась. Стук был какой-то особенный, вкрадчивый, но настойчивый. Выйдя на крыльцо избы, женщина в полголоса повела с кем-то беседу. Слов было не разобрать, но различалось, что второй голос принадлежал пискливому мужичонке. Вернувшись в дом, Марфа как-то по-особенному жалостливо глянула на Митю и с досадой произнесла: «Охорзин приходил, будь он неладен. О тебе всё выспрошал, откуда, да чей. Мало того, что доложит он про всё, куды след, так, что баба дырявая ещё и от себя добавит, да разнесёт по округе всякую напраслину».

Митя не нашёлся чем ответить хозяйке, он в нерешительности потоптался у порога, но только и смог спросить, не надобно ль пособить в чём-либо. На что Марфа только махнула рукой: «Сырость кругом, что в грязи возиться».

Юношу нестерпимо потянуло на волю. Только за околицей деревни его чувства немного присмирели. Небо оставалось хмурым. Сизые, брюхатые тучи, по-прежнему, цеплялись за Павдинский камень, но скромная полоска света на горизонте давала надежду, что наутро разъяснит. Над землёй зарождался вечерний туман. Митя не заметил, как вышел к реке. Кому бы знать, сколько человеческой думы способно вобрать темноводье смуглой, таёжной реки, чьё лоно неизведанные времена окутано благодатью севера. Митя присел на прибрежный валун. Мелкая рыбёшка плеснулась невдалеке. Юркие водомерки прыснули врозь на заводи. Прошуршал о чем-то своём осот, плюхнулась в няшу лягушка. Природа вокруг была незатейлива и проста. Но простота её зачастую отзывалась сердечным трепетом, рождая в душе человека созерцание и потаённую грусть.

«Утопленника нашли! Нагоняй!» – раздалось из-за спины. То пацаны сотника неслись куда-то в край реки, сломя голову. Чуть ниже по течению творился явный переполох. Несколько человек стремглав бежали к белеющей на берегу неподвижной фигуре. Митя, поддавшись общей тревоге, поспешил за людьми. За поворотом реки ничком, уткнувшись носом в холодную, глинистую почву берега, не подавая признаков жизни, лежал Андрюха Черепок. Промеж столпившихся вкруг людей Митя узнал знакомых ямщиков. Ванька Корюкала, сидя на корточках «точил» слёзу с горошину, а Николка Порты нервно дёргаясь, всё порывался подправить Андрюхе некрасиво искривлённую ногу. Люди искренне горевали: «Молоденькой, и не пожил вовсе» – всхлипнула какая-то бабёнка. Несколько сердобольных павдинских мужиков взялись перевернуть тело несчастного на спину. Им удалось это не сразу.

Но, когда, поднатужившись, они всё-таки достигли желаемого, то до слуха собравшихся вдруг долетел залихватский с посвистом храп. Черепок был до бесчувствия мертвецки пьян. На публику это подействовало, словно ушат ледяной воды. Какое-то мгновение люди ошалело пялились на воскресшего мертвеца, кто-то с ужасом шарахнулся в сторону. Первым, очухавшись от испуга, загоготал Дворняга. Прыснув в кулак, весело загоготал под матёк17, приплясывая, Ванька Корюкала. Взвизгнув от удовольствия, забил себя по ляжкам Николка Порты. Вскорости безудержно, до коликов, хохотало всё и вся, оказавшееся поблизости. Даже, ожившее после дождя комарье, изменив своей обычной монотонности, казалось, подхихикивало людям. Сквозь всеобщий гогот по отдельным, судорожным обрывкам фраз воссоздалась полная картина происшедшего.

Проклятущий Головин разговелся в Кырье, ничем иным, как Андрюхиной лошадёнкой. И Черепок несколько дней рвал на себе волосы с горя, ибо любил и холил свою животину пуще себя. Однако, увидев её поутру брошенной в Павде, он пришёл в небывалый восторг. А затем на радостях, раздобыв где-то внушительных размеров бутыль с белёсой отрадой, оскоромился ею вместе с Корюкалой до такой степени, что не кликал родную мамку. Корюкала, будучи ещё в чувствах, божился, что Андрюха по мере возлияния балаболил более, чем про всё остатнее, о заманильной бабе. И даже несколько раз силился бежать, якобы от, блазнящейся ему, навязчивой страхолюдины. А потом, признавался Корюкала, что он ничего не помнит, так как рухнул, где сидел. Очухавшись, и не найдя рядом друга, Ванька ринулся на поиски.