Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 28)
Павдинская деревня в эти годы была невелика, но поболе Ростеса, которому неимоверно досаждали разбойники. По здешним меркам внушительная кучка дворов, сгрудившихся у реки, и составляла суть здешнего селения. Что и говорить, крестьянское племя мало-помалу обживало непокорные земли, но сердцем государевой службы все ж оставались дорожные заставы. Досмотры товарам строго производились в Ростесе и Павде, а изымалась десятина, или проезжая подорожная чуть позже, в Карауле. Там, где тихая речка Ляля с дорогой пересекается. Там и склады содержались немалые, и счёт полагался. Но более всех Верхотурский град чинил суд, да управу в тутошних землях.
Ко всему прочему разношёрстного люду на дороге стекалось не перечесть. Само-собой всяческий умысел мог содержаться при каждом путном, кого судьба наделила столь суровыми обстоятельствами жизни. Шли сюда по царёву прибору. Сибирские воеводы, почитай всякую пару лет смену знали. А сколько поповского сословия при дороге несладкую думу пытало, шеюку по горести гнуло одному богу ведомо. Шли и вольно не по прибору люди северные, простые, с поморья в поисках лучшей доли. Но более всего здешними местами проходило ссыльных. Иной раз просто тьма тьмущая от всяческой пленённой иноземщины, ляхов, так тех пруд пруди. А кандальники? Кому на Руси секир башка, а здесь они многие и тюрьмы не знавали. Впрочем, промеж всего тянуло сюда, ровно птиц перелётных, на край земли, к сибирским просторам людей особенной сути авантюристов, мечтателей и прочую разбитную публику. И не ведали людишки те, какая сила питает их души. Да и, пожалуй, никто не сказал бы, отчего в ином человеке такое устремление просыпается, что ни спать, ни есть мочи нет, а бег бы куда глаза глядят, да и только. Воистину велика Сибирь-матушка, велика и беспорочна.
Вдруг Митю тронули за плечо. Касание было вкрадчивым и каким-то неприятным. Митя оглянулся. Пред юношей стоял худосочный, тщедушный с растянутыми в холодной улыбке губами и липким, обманчивым взглядом человек. Дождь не унимался, и незнакомец походил сейчас на мокрую, черную хищного пошиба птицу. Но не успел Митя молвить слово, как чужак, резко отпрянув, будто от удара, развернулся и поспешил прочь. Столь странное поведение озадачило юношу, и во все оставшееся продолжение пути он испытывал неприятное томление у сердца.
На пороге съезжей избы стоял Дворняга. Ни хмарная непогодь, ни унылый ныне лик павдинских подворий не могли стереть с лица Федьки лучезарную улыбку, с которой тот встречал Митю. «Вот не чаяли, не гадали» – ворковал он, крепко обнимая друга – «Дай-ка, я на тебя гляну! Давеча ушёл, что в воду канул, а меня беспокойство окаящее чуть не загрызло. Ну да теперь всё по правде будет» – жамкая в лапищах Митю, приговаривал Дворняга. Он ещё долго принимался фырчать от удовольствия негаданной встречи. Промеж объятий и ласковых слов Фёдор успел поведать об обиде, нанесённой в Кырье и их ямской братии, проклятущим упырём, боярским откормышем Головиным. Митя не перебивал товарища, наслаждаясь живым участием возницы. «Да что я всё о себе, ты то как?» – устыдился вдруг своей многословности Дворняга. Митя только улыбнулся в ответ. Радостный вид Федьки делал и его, Митю, счастливым настолько, что не хотелось более ничего, кроме обладания счастьем этим.
Но тут подошёл караульный голова Игорёшка Охорзин. Он, будучи верхотурским посадским человеком, совсем недавно удосужился стать тутошним головой, отчего радение в нём кипело немалое. Да и как не кипеть, коли возвысился он по указке самого главного в Сибири воеводы Тобольского, упреждавшего назначение голов, людьми ответственными за сборы и налог, дабы воеводы, как прежде, боле не могли промышлять мздой по их усмотрению.
«Никак за хлябью задержитесь у нас» – важно обратился к вознице Охорзин. «Нам не привыкать, погодим. Да и лошадушки покоя помыкают» – отвечал Дворняга – «Только вот стрельцы тутошние лютуют не по мере. Досмотр чинят так, что всем товарам навыворот быть».
«Так то беглых мают» – по-деловому ответствовал голова – «Намедни отписка пришла, из Тобольска два попа тёку дали». И, не сдержавшись, тут же выдал, что думал: «И чё им не жилось, мохнорылым! И деньгой, и хлебом жалованы. А делов-то всех, знай кадилью махай, да людей богом стращай. Так нет, грудью стали. Самому тобольскому архимандриту Киприяну фигу показали, да поминай, как звать».
«А мы при чём?» – изумился Дворняга – «у нас и путь–то как раз в оборот приходится». Может быть, кто-то иной и посовестился бы при этих словах, как никак опростоволосились с досмотром то. Но только не Охорзин, он даже бровью не повёл. Хуже того он ещё и приосанился, приняв по его мнению подобающий чину облик и, вскинувшись важно, врастяжку произнёс: «Так указ есть указ» – и, сделав паузу, солидно добавил – «Указ, он разбору не требует». И тут же с хитрецой вприщур, в упор глядя на собеседника, пропел: «товару лишний досмотр не навредит».
Тут Охорзин вдруг заметил, стоящего рядом Митю: «А ентот из которых будет?» – цепко глянул он на юношу. «Так из гулящих он, к обозу для помощи пристроен» – схитрил Федор. «Ну, ну, поглядим, ярыжек здесь не меряно развелось» – пропыхтел себе под нос голова, удаляясь восвояси.
«Видал?» – ухмыльнулся Фёдор – «И году не прошло, как напыжился, а вот тебе накося чисто прыщ при дороге. А и вся хитрость-то, чтобы отжать поболе, да не прогадать при этом». «А кому здесь не раздолье. До неба высоко, до царя далеко. Чё хочу, то и ворочу» – посетовал Дворняга – «Здесь над воеводами глаза, да глазоньки нужны. Всякая копейка к их рукам льнёт, не отодрать. Думаешь, спроста воеводам отлуп в деле налогов даден. Да туточки до Руси цельные воеводские караваны с отменным зверем пробирались. А всё втихую от царя батюшки. Да и топереча для всякой свиньи грязь сыщется, а воеводская деньга деньгу добудет. И никакой голова тому не указ, сговорятся, слюбуются». Дворняга аж расстроился от слов своих. Выходило, кто ловчее, да пронырливей, тот и с прибылью, тот и во власти хороводит. «Тьфу, окаящие» – махнул рукой Федька – «А ну их, пойду лучше делом займусь». «А ты поутру прибегай, поди распогодит, дале двинемся» – обратился он на прощание к Мите.
Дождь не затихал. Не смотря, на благоухающее тепло, вся округа присмирела, послушно подставляя под его упругие струи свои роскошные по летнему времени одеяния. Мите некуда было податься, и он отправился к дому сотника. Возвращаясь, он вновь увидел странного незнакомца, тот внимательно наблюдал за ним издали. И снова поспешил скрыться, как только Митя заметил его. Знобкое чувство зашевелилось внутри, но юноша решил не поддаваться страху, и поспешил вернуться под гостеприимную крышу.
В доме его уже ждали. Хозяйка сладила квашню и пекла пироги с ягодой. «Явился, пропажа» – привечала гостя Марфа – «А ну скидавай одежонку, поди промок наскрозь». Митя не сопротивлялся. Мокрая одёвка липла к телу и холодила. Под напевную речь хозяйки, он шмыганул в тёплый угол избы и наконец-то открыл, добытую в пещере книгу.
Письмена быстро увлекли Митю. Неизвестный автор рассказывал о своём походе в края северные, дальние. Ярким, поэтическим слогом он воспевал победы великого Александра, завоевателя и покорителя многих земель. Следуя вместе с македонскими войсками на край земли, певец рисовал картины молниеносных побед и торжественных пиров. Но торжество сменяется тревогой, когда речь заходит о самом тяжёлом и неизвестном миру походе Александра за славой в края всемогущей северной империи Савиров. Где непревзойдённого полководца постигло горькое поражение и величайшее смятение духа.
Митя сильно разволновался, читая рукопись. А неизвестный писал буквально следующее: «Будучи разгромлен «наголову», Александр сделался, ровно сумасшедший. Его, убеждённого в своей несокрушимости и избранности повелителя, не просто обезоружили, но заставили думать по-иному. И унижение, которое он испытал, принадлежало только ему, Александру, у победителей не было воли к тому».
Однако поэта пленили неизвестные доселе края, открытый, мужественный народ. Он решился продолжить повествование, но теперь уже о людях, величающих себя савирами-русами. Автор отмечал, что были они красивы внешне, с белой кожей и серыми глазами. И говорили средь тех людей многие, что некогда их предки пришли на землю с далёкой звезды, которая на звёздных путях и поныне есть. А затем долго жили на неизведанных северных землях там, где сегодня быть невозможно, но прежде тепло обитало. Правителем у савиров становился только тот, чья мудрость превосходила многих. И никто не мог одолеть их в бою, ибо боевое искусство русов знало совершенство.
Митя разбирал греческую речь, и воображение его рисовало картины боя, когда ловкие, закованные в броню всадники добывали победу не столько силой меча, сколько силой духа. Силу эту Митя осязал и в своей крови. Ни ханжеское смирение, ни гордячество, ни спесивое право владеть запретным не равнялись силе той. Всё было ниже её и становилось несущественным и мизерным, коли в сердце пробуждался дух. Какая-то щемящая грусть овладела юношей. Он потянулся рукой к заветной ноше своей, спрятанной по обычаю на самом дне заплечной сумы, и, словно давний друг, старинная книга отвечала ему теплом. Всей своей душой Митя ощущал некую большую правду в прочтённых только что откровениях греческого поэта и, что созвучна она таинственным письменам его сокровенной книги.