Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 27)
Митя вдыхал густой аромат и ощущал себя чуть ли не самым счастливым человеком на свете. Марфа быстро спроворила на стол. Была она крепкого сложения, статна, румяна на щеку. Густой, тяжёлый волос Марфы слегка оттягивал голову назад, придавая осанке её величавость. Много пересудов ходило промеж деревенских: «Ишь ты, власья-то, ровно жесть» – чурались иные – «Никак ведьминские власья то, помяни слово, ведьминские». Но добрый, не злобливый нрав Марфы и радушие, с которым она привечала всякого гостя, делали её образ тёплым и притягательным.
За вечерним чаем Петро поведал, что намедни пришёл обоз на Верхотурье. Будто бы возницы невиданно переполошены каким-то дорожным конфузом с лошадьми. Митя насторожился. А сотник продолжал, понизив голос до шёпота: «Здеся одна важная персона с наветом на Верхотур-град объявилась, Головиным кличут. Здоровущий эдакий боярин, пудов не меряно в нём. Помыкал тут, кем ни попадя. Так он обозную лошадёнку ещё в Кырье распорядился себе пристроить. Своя-то издохла у него, чо ли. Возницы в недоумении. Гутарят цельный возок справного товару на дороге бросить пришлось. Вот купчине-то поруха». «А где он топереча будет, супостат окаянный?» – поинтересовался Мирон. «Так с утра ещё подорвался, только его и видали. Торопился без меры. Обозную-то лошадёнку туточки бросил. В павдинском карауле новую себе истребовал» – отвечал Петро, почерпнув деревянной ложкой творог. Мирон подмигнул Мите: «Глянь, туточки и сотоварищи твои подорожные. Однако, везучий ты, Митюха». Митя обрадовался, что наутро снова увидится с обозными возницами, встретит полюбившегося Дворнягу. И даже упоминание о ненавистном Головине не трогало его, как прежде.
Марфа хлопотала о ночлеге гостей. Вскоре они забрались на палати, где уже вовсю сопели хозяйские пострельцы. Выжженные солнцем, белобрысые макушки, пристроившихся в ряд дружке пацанов, виднелись в полумраке. Митю тоже морил сон. Сладкая дрёма вязкой патокой расползалась потаёнными закоулками сознания. Было невыносимо душно, но травяные пучки, источая пьяные запахи чащоб и полей, делали воздух приятным для дыхания.
Призраки сумерек уже давненько вели своё волхование, отчего алые цветы ивана да марьи мерещились чёрными разлапистыми чудищами, а диковинные коренья блазнились клубком шевелящихся змей. Какое волшебное, восхитительное состояние суток – пленение полумраком. Какое благодатное решение и задумка создателя – вхождение в ночь. Ведь именно тогда, когда ярость солнечной силы ввечеру обмирает, слабеющие лучи её сплестаются воедино с бледным, остудным светом луны. И этой мимолётной, загадочной встречи огня и хлада достаёт, дабы окликнуть живую душу. Оборотить поток дум во внутрь человеческого естества. В ту пору никакое дело споро не пойдёт, не заладится. Даже прядение кудели отлагалось рукодельницами в тот час. Поскольку никто не мог поручиться, какая сила за плечом встанет, добра или оборотна. Это было время спокойной семейной беседы и чаепития.
«Посумерничай со мной, Петенька» – послышался сочный, грудной голос хозяйки, обращенный к мужу. «Приметил ли ты, Петенька, как наша Нюрка беспокойна ныне» – завела разговор Марфа. Речь шла о кормилице семьи корове Нюрке. «Никак вновь хищный зверёк объявился. Молока-то, почитай, вдвое меньше стало» – сетовала женщина – «Сдаётся мне неспроста всё это, ой, неспроста». Марфа смела крошки со стола, по всему было видно, что-то сильно волновало её. «Опять Степаниха вчерась блажила» – в нерешительности тронула она мужа за рукав – будто старик странный на постой просился. Армячишко на нём ношен-переношен, штаны латаны-перелатаны. Весь такой смурёный, ровно из-под земли продирался. А глаз вострый, нечистый глаз».
Пётр удивлённо вскинулся на жену. Думы его сейчас были иные, много государевых забот лежало на сотном человеке. Марфа же, уловив внимание мужа, повела рассказ бойчее: «Степаниха конечно струхнула, но в отказ не насмелилась идти, впустила. Похлёбку на стол снарядила, чин чином приняла. Так странец тот ей и молвил, будто бы сам собственными зенками видал, как гора отпиралась, да из неё люди дивные повылазили на свет божий. Сказывал ещё, будто несметный народ под горами каменными заточён до срока. И что бродит силища огроменная, колдовская в подземных людях тех. А порода их чародейская здешнему человеку пуще отравы лютой. И вида они привычного, что мы с тобой. А только стоит недоглядеть за дивьим человеком таким, он прыток страсть, то в зверя какого оборотится, то птицей в поднебесье взлетит. Вот тут-то и жди напасти всяческой».
Тут Марфа, собравшись с духом, выложила самую большую свою опаску: «Как, Петенька, коли с фальшивинкой зверёк в наш хлев повадился? Ить никаким наговором не отвадить такого-то. Оборотень, он много силы на себя стянет, кровушки попортит». Марфа с острасткой перекрестилась на образа. «Чего ты раскудахталась загодя, баба глупая» – отозвался Петро – «неужто Степаниху не знаешь. С три короба наворотит, век не разберёшь». «Может и глупая, Петенька,» – не унималась Марфа – а только чует моё сердынько непростой зверёк нашу Нюрку навещает. Ой, непростой! Степаниха-то говаривала ещё, что странный дед, как поведал свою новость, так и исчез тотчас, ровно дым растаял. Дух в избе после него потом цельный день держался, будто серу жгли».
Последних слов Марфы Митя уже не слышал. Он крепко спал. У безмятежных снов, пестующих нас, всегда свой ангел-хранитель. Его крыла бывают порой столь густы, что никакое смятение земного мира не смеет коснуться покоя души спящего. Митя утонул в омуте сновидений, и более не видел и не слышал ничего.
Между тем, кишащее ночными призраками, пространство вспорол ослепительный всполох синюшного огня. Оглушительной силы треск раздался вослед. Гигантская каменная чаша, на дне которой притаилась Павда, наполнялась сейчас безжалостным, холодным светом стихии. Гроза без единой капли дождя бесновалась в сумасшедшей пляске посередь зияющего провала чёрного, пустого неба. Чудилось, что ещё немного и истерзанные небеса начнут истекать густой, липкой, бордовой влагой, которой единственно и предназначалась она, каменная Чаша сибирской земли.
Как долго вожделенная страсть будет искать истоки путей земных, мечтая испить то ли кровь истины, то ли яд знания из роковой чаши судьбы. Как бесконечно долго. Состарятся и умрут бесчисленные, постоянно нарождающиеся поколения людей, придут в негодность, оплавятся твердыни, изменят ход реки, нарушатся гигантские континенты, множество пророков и кликуш вострубят о конце времён. А оно такое близкое и бесконечно недосягаемое родовое наследие Человечества будет вновь и вновь будить душу и ждать, неимоверно долго ждать своего звёздного часа, нового пришествия в мир.
А сейчас дерзкая стихия безжалостно сокрушала и дробила в крошку человеческие сны и ночные грёзы, выдавая при этом нечеловеческую Правду Небес.
В мутное, волоковое оконце уже стучался слабый рассвет, когда грозовые всполохи ослабели, уступив место монотонным нашёптываниям летнего, затяжного дождя. В избе было дрёмно и тихо. Серая, круговая пелена ниспадающей на землю влаги, глушила все сторонние звуки. Даже голосила петух притух горланить.
Однако Митю разбудило чувство безымянной тревоги. Вроде бы ничего не предвещало беспокойства. Хозяйка привычно хлопотала в клети. Скрипнула дверь, то Мирон вышел на ближний двор. Но тревога, ровно вкрадчивый зверь, ходила рядом. И принёс её вовсе не дождь, не непогода, завладевшая округой. Она была сутью чего-то покуда неведомого.
Весь мокрый от утреннего дождя шумно вошёл в избу Петро. «По всему надолго затянуло» – провозгласил он, отрясая промокшую накидь. «Да не страшно, пусть травы насытятся, соком прибудут» – весело проворковала Марфа. Дом окончательно пробудился ото сна. Босоногая пацанва уже крутилась у родительских ног. «Тять, а тять, рыбалить пойдём?» – заглядывая в глаза отцу, канючил малой. «Щука остыла, брать не желает, а тут ещё дождь» – ворчал Петро. «А мы на реку пойдём, налимов колоть» – вступился за малого старшой. «А ну, мулява, марш за стол, каша готова» – скомандовала мать. Тут же усердствовали пред миской с молочным лакомством три схожие видом кошки. Никакое жилище здесь не обходилось без этих обожаемых питомцев человека. «У кошурки коготок острый, да на мышку глазок вострый» – часто говаривалось прибауткой тому, кто пытался указать на бесполезное существование трубохвостых мурлык в доме.
Ребятня, усевшись на лавки, смиренно ждала команды начать трапезу. Митя с Мироном по приглашению радушных хозяев, тоже разместились вряд с детьми. Пшённая каша на молоке, томлённая в печи с запекшейся от жара корочкой наверху, была просто объедением.
Петр, будто промежду прочим, проговорился за столом: «Силашка стрелец спозаране бёг, сказывал шельмец, что к съезжей избе затемно неизвестный иноземец прибился. Баял ещё, что грамотея у него имеется, и будто бы краёв нашенских достиг по делу товарному. Чает до Китая дошелупонить. А че не дошелупонить. Оне, кровей заморских, чуждых, ушлости, почитай, с рождения обучались. Такой же поди настырный прискочил» – дорассудил Петро.
Вскоре Мирон, не желая рассиживаться впустую, шуганул назад, к себе в тайгу. «Не сахарный, не растаю» – только и ответствовал он на уговоры хозяев остаться. Прощаясь, он так сжал в лапищах Митю, что у того кости затрещали. Мите было жаль расставаться с другом, но путь его глядел вперёд. Юноше не терпелось увидеться с возницами, и он направился к съезжей избе. Не смотря на проливной дождь, природа сберегала тепло. Сырая дорога размякла и скользила под ногой.