Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 26)

«Ну, скажу тебе, Митрий, велика силища каменной брюшины. До мурашек спину дерёт. Пора выбираться, нето мороку нахлебаешься, потом мало не покажется». И, угадав вопрос Мити, договорил с хохотцой: «Не бойся, не отыму. Вижу, вижу, как забрало тебя тут». Юноша заспешил к выходу за Мироном. Книга так и осталась у него в руках. Митя имел намерение прочесть её чуть позже.

Вернувшись на свет божий, они наскоро соорудили из лапника лежанку для ночлега и спроворили костёрок. Мирон, ровно и не вымотался вовсе, был полон сил и бодрости. Митю же разморило. Мирон, видя это, ласково потрепал юношу за плечо, предлагая присесть: «Не журись, малой, охолонь маненько. Жизнь длинная, ещё наробишься». Митя с благодарностью посмотрел на товарища и с великим блаженством опустился на землю рядом с костром. Он хотел было заняться книгой, но так и остался сидеть, завороженный игрой огня. Мирон же продолжал хлопотать, разговаривая при этом, то с лесиной, то со скромным цветком, то с букашкой, уместившейся на груди камня, а то пригрозил и вовсе неведомо кому. Его бухтение было приятно для слуха и навевало дрёму. «Я это так просто балаболю, для весёлости чё ли» – наконец обернулся к юноше Мирон – «Айда чаёвничать, Митёха».

После маетного таёжного пути нехитрая еда, духмяной чай, краюха хлеба, да кусок зайчатины казалась царским угощением. Сон подкрался, не заметили. Без сновидений ныне спал юноша. Но северная, светлая ночь дарит силы даже в кратком забвении. Митя пробудился по заре. Молочная тишина колдовала вокруг. Мирона рядом не было. Митя огляделся. Ещё сочился тонюсенький дымок костра, тёплым было место, где только что лежал человек, предрассветные сумерки таили его следы, но самого Мирона, как не бывало.

Исчезновение друга крайне обеспокоило Митю, и он направился в сторону вершины. Почему-то ему думалось, что Мирона следует искать именно там. Путь поперву, оставаясь столь же крутым, что и намедни, проходил по густо поросшей мхами тайге, промеж которой время от времени встречались прогалины из наваленного друг на дружку камня. Словно некий силач раскурочил здесь гору, оставив после себя груды вывороченного гранита. На поверхности булыг мостились неприхотливые характером черные, желтые и серые лишайники. Отчего со стороны каменная россыпь смотрелась весёлой и пёстрой. Митя с упорством одержимого стремился только вверх. Деревья становились всё приземистей. Лютые северные ветра неизбежно умеряли их рост. Наконец взору открылась огромная каменная гряда. Казалось до вершины рукой подать. И, воодушевлённый, Митя после краткого отдыха продолжил подъём. Однако горизонт обманчиво удалялся по мере того, как юноша, преодолев одну ступень подъёма, обнаруживал новую высоту. Чуть ли не на пустом камне всюду росли низкие, причудливо искривлённые телами кедры. Ни одна другая порода не могла устоять в столь невероятных условиях. И только крепкий сибирский исполин справлялся со всей суровостью здешней высоты. Ни каменная земля, ни близкое небо, ни доступность злым ветрам не могли сокрушить его дух равный по силе духу самого Каменного Хребта.

Выбившись из сил, Митя упал на мягкий ковёр из голубики. Её кустики были усеяны сплошь только что завязавшейся зелёной ягодой. Рядом с голубикой соседствовал белёсый ягель с вялым оттенком зелени, да редкий брусничник. Всё было необычайно скромно и одновременно насыщено какой-то сумасшедшей незримою мощью, которую нельзя ни умалить, ни выразить словом. Она просто есть и всё. Это та данность, тот постулат мира, который не подлежит ни времени, ни разрушению. В воздухе величественно вещала тишина. Но человек, лежащий сейчас средь каменной гряды, погруженный телом в неброскую красоту здешней растительности, смотрел в небо.

Много ли земного остаётся в нас, когда поднимаемся мы до вершины своей? Живя обыденным миром, превознося малое над великим, для многих из нас ощущение вершин мельчает, теряется, отступает на задний план. А они есть в жизни каждого. И соизмерение с той внутренней высотою душа имеет всегда.

Долго ли продолжалось восхождение Митя потом, как ни старался, вспомнить не мог. Тревожные мысли об исчезновении Мирона, нахлынувшее одиночество, растерянность – всё заслонил собой трудный подъём, сдирая с человека шелуху всякой ненужности, несовершенства и тяготы душевной. Здесь, вдали от суеты мирского тщеславия всё имело совсем иной лик. Величавые, изумрудные покрова, лежащие на плечах древних, как земное бытие, гор. Прозрачные, близкие небеса, приносящие на каменное лоно земли жертвенную красу свою. И покой строгих вершин, настоянный на шепоте ветров и сонной лени остывших вулканов. Здесь всякий миг был полновесен, как вечность, ибо являл собой сгусток непостижимой сути, первозданную единицу космического естества. Иная мощная, непревзойдённая в своём величии сила, встала за плечами, возводя чаяния и помыслы на недосягаемую для чувственных грёз высоту, возвещая о подвиге служения высшим ценностям мира. Впереди лежала вся жизнь чистая, как родниковая слеза, как правда, святая, умеющая явить человечеству непостижимую мощь, как эти мудрые, согбенные временем горы. И тайна, тайна Северной Земли, подпирающей плечами Небеса.

Митя чудом не заплутал, возвращаясь к оставленному костровищу. Близился полдень. Мирон уже ждал приятеля. Пахло ухой и лесной ягодой. «Объявляй, где черти носили?» – с доброй улыбкой вопрошал он. И, видя Митино замешательство, добавил с лукавцой: «Что сапог лаптю не брат?» «Брат, конечно брат» – спохватившись, принял игру Митя. «Ну тоды садись, кумовничать станем» – весело указал Мирон на место рядом с собой. Отведав угощения, юноша не выказал укора Мирону, что тот не упредил друга об отлучке. Да и времени не стало. Так как отшельник, внимательно глянув на горизонт, повелел быстрёхонько сбираться, ибо намедни должно нагрянуть хляби небесной. Однако Митя ничего, кроме ясного дня вокруг не наблюдал. Разве что чуть более должного томил воздух. Но он послушно начал собираться. И ему ничего не оставалось, как попросить Мирона оставить пещерную книгу пока у себя, пообещав вернуть её после прочтения. Да Мирон и не возражал. Однажды найдя схорон, он не часто навещал тутошние места. Книжное научение особо не привлекало его, хотя к рассуждению он был горазд. Выручали его в словесном мастачестве всё те же природная сметка и вольнолюбивый характер.

Митя не оставил намерений добраться до Верхотурья. И Мирон вызвался довести его до Павдинского караула, стоящего на государевом бабиновском пути, что и Ростес почти что с самого становления его. «Эка незадача! Вёрст десять «киселя хлебать» отселя буде» – по привычке бухтел Мирон, споро сбирая пожитки. Не мешкая, они отправились в путь. Шли звериными тропами и очень быстро. Митя еле успевал за сноровистым на ногу завсегдатаем леса. Тот же всю дорогу, что-нибудь, да пыхтел себе под нос: «Солнышко, солнышко, выглянь в окошечко! Там твои детки плачут, серу жуют, нам не дают! Чёрному медведю по ложке, нам ни крошки!». При этом он задирал голову вверх, и солнце действительно показывалось из-за редкой покуда облачности. Мирон, как дитя, радовался. «Я, Митюха, однажды косого заворожил. Я ему «шёп-шёп, шёп-шёп», словинушки такие потаённые есть. Он замер, сидит не шелохнется. На мизинец подпустил. А затем, шельмец, как шуганёт, только его и видали. Сметлива она божья тварь. А на Бога положишься, чай не обложишься» – завершил свои рассуждения Мирон.

Дума Мити несла в себе глубинную печаль, к которой примешивались горькие привкусы утраченного земного беззаботного рая с материнскою негой и малыми радостями. Впереди дыбилась в ожидании Великого странника могучая грудь Крут-Утёса, вынося в подлунное царство Верхотурский острог. Терпеливо вынашивала думу о встрече немногословная Тура. Жаркой страстью дышали ночи полные колдовских чар любовного дурмана и всё те же вечно ждущие Небеса, истекающее при лунах молозивом Млечных путей и тайнописью звёзд.

Глава одиннадцатая. Не то чаша каменна, не то ловушка

Тем временем воздух совсем заперло. «Э, парит, чё в бане» – отирая солёную влагу с лица, урчал бородач – «да ты не пужайся, недалече осталось».

Путники достигли Павдинского караула ещё засветло. Горные хребты со всех сторон обступали здешнее селение, примкнувшее к государеву караулу по уже известной в этих краях традиции. Несмотря на хмарь, успевшую отвоевать всё небо, глазу сразу становилось постижимо, что уместилась павдинская деревня что ни наесть на самом донышке огромной природной чаши. «Вишь, Митрий, что господь спроворил» – повёл вкруг рукой Мирон – «Не то чаша каменна, не то ловушка для кого-то».

Очень скоро Митя с Мироном остановились у справного дома. На зов путников в сенцах появился хозяин. «Здорово, Петро! Гостей ждёшь?» – приветствовал знакомого павдинца детина. «Доброму человеку завсегда радешеньки?» – отвечали с крыльца. Изба оказалась просторная, как и подобает быть дому сотного человека. Находясь на государевой службе, хозяин дома Пётр Туртаев, вёл дела в близлежащей округе по сбору ясачного налога пушным зверем у вогулов. Чин сей предполагал особое уважение со стороны населения и надёжность характера самого сотника. В воздухе жилища витал дух травного дурмана. Ведающий человек мог различить нежные привкусы целебных шалфея, ромашки, подорожника. В горле першило от едкой полыни и чернобылки. Жёнка Петра Марфа была искусна в травном деле и сбирала разноцветы впрок от всяческой лихоманки и напасти. И, хотя коренья, да травы-присухи преследовались властями из-за их колдовского начала, здесь, на краю земли, никто не волновался о том.