Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 25)
Лишь, поросший цепкой растительностью, могутный Павдинский камень, как остие времён, возвышаясь надо всем, олицетворял собой некую надёжность. Устремившись главой в угасающие сейчас небеса, он смиренно ждал путников. Его, укрытая лёгкой дымкой, пологая вершина, вскормленная дремучей, нутряной силой чрева земли, внимала языку звёзд. И, когда случалось северным ветрам донести сюда холодное дыхание бледного океана, просыпалась память каменной горы. Тогда она говорила. Люди же, уловив чувствами неслышимый подземный гул, робели, ощущали беспричинное беспокойство, испуг. Но встречались смельчаки, кто откликался на зов. И провидение вело их. Но, что сталось с ними, дерзнувшими осилить рок, не ведомо никому. Ибо тайна вершин старого Хребта бессловесна.
«Кажись пришли» – отирая пот со лба, выдохнул Мирон. Митя в восхищении замер. Земля ныне рождала непонятное колыхание, отчего величественный Павдинский Камень, подернутый сейчас синей дымкой, словно дышал. Пониже него справа приступала другая более пологая вершина. Мирон, будто для объятья, широко распахнул руки: «Смотри, Митрий, ровно сестрицы братца сберегают. То горка Белая, а слева за леском Красную найдёшь. При них, как и при Павдинском камешке, речки имеются, тож Белая и Красная. Они все ключи и ключишки тутошние сбирают по горсти, ровно девица ягоду. А потом к большей речке Павде поспешают, питают её водицей своею вкусной, пользительной для рыбицы-кормилицы. Хариуса здесь справно свадьбы ладят, отменные, скажу тебе, хариуса родятся. А что при сытной водице довольное житьё это всякий знает». Мирон разулыбался. От своих речей ему сделалось чисто на душе. Бывалый рыбак, он знал и ценил благодатную природу таёжных рек. «А знаешь, Митрий» – затуманившись взглядом, задумчиво произнёс он – «Верно и миру иссякнуть, когда б большое с малым корыстоваться зачали. Без ручьёв рекам не жить. А водица она всякой твари царица. Ну а по человечьим меркам, коли в малом поблажки себе чинить станешь, так большого не жди. Всю жизнь паученкой провесть смогёшь. Замысловатых тенёт натворишь, мошками до отвалу брюхо набьёшь, а в небо глянуть так и не удосужишься. Затем лапки скрючишь и на погост. Зачем жил не знамо, ни звезд не узрил, ни единой душе добра не принёс, надежды не подарил». Мирон, скинув с плеч пожитки, сосредоточенно стал утаптывать траву под ногами, видно додумывал про себя чего-то.
Навязчивое комарьё с удвоенной силой злопыхало в томном воздухе. Митя в изнеможении опустился на землю. Крохотный костерок, споро разведённый Мироном, отважно боролся с гнусом. На краткое время от устали юношу сморила дрёмь. Очнувшись, он обнаружил, что бородача рядом нет, будто провалился сквозь землю. «Ну вот, не было печали» – загоревал юноша. Он совсем было поник головой, как вдруг услышал за спиной родные переливы: «Летит камень жужжит, я вбок – он за мной, я бежать – он меня в лоб хвать, я цап рукой – ан это жук! Что пригорюнился, Митюха? Век жить, век ждать». Мирон, подперев рукой бочину, стоял поодаль и довольно лыбился. «Признавайся, струхнул малость? Никак подумал пили, ели – кудрявчиком звали, а попили, поели – прощай, шелудяк!» Митя развеселился. «Ну что вижу сокол с лёту хватает!» – расхохотался вслед и Мирон – «Поднимайся, соколик, уха стынет».
По словам Мирона идти было недалече. Но дорога неожиданно для Мити оказалась крутым уступом горы. Из последних сил юноша карабкался наверх, за маячившей впереди фигурой отшельника. Помёт на мху и заострённый след рядом говорили, что совсем недавно здесь побывал сохатый. Митя возблагодарил небеса, когда Мирон наконец остановился. В нескольких шагах от путников темнел глубокий ход под землю. Сразу и не усмотришь его, словно глаза кто отводит. Вроде вот он мрачнеет сизыми краями пред тобой, а следом глядь и уж нет ничего, будто камни сомкнулись. «Что!» – хохотнул Мирон – «Сердце в пятки ушло? Гора она мороковать любит. Дело её строгое – тайны блюсти и чужой взгляд отвести. Ступай за мной, да язык попридержи. Лишнее здесь всё это». Митя затих и послушно шагнул вслед Мирону. Свет сначала сделался серым, а затем и вовсе иссяк. Кромешная тьма обрушилась на путников. И Митя мгновенно вспомнил своё предыдущее погружение во мрак – чёрное солнце, гортанные звуки незнакомого пения и острое ощущение близкой бездны.
«Тю» – не то пропело, не то прозвенело рядом. Митя не успел ни испугаться, ни удивиться, как слабый огонёк замаячил на расстоянии протянутой руки от него. То сухая лучина ожила в руках Мирона. Она разгоралась всё ярче. А рядом, как светляк появилась другая, и ещё и ещё. Вскоре сделалось светло и даже уютно. И тогда удивительное зрелище открылось Митиному взору. В самой утробе пещеры стояли умело сплетённые берестяные короба. Старинные книги, неведомо как, и кем замурованные в горе, полнили их. При одном взгляде на эти книжные сокровища Митя оробел. Не замедлилось припомнить, как на Сора-реке, отмыкая фигурную застёжку очередной книги, он благоговейно затихал в предвкушении неведомого.
Наконец глаз, удовлетворившись полутенями подземелья, начал видеть зорче. Митя взял в руки одну из книг и, поднеся ближе к огню, прочёл первое, что находилось за тяжёлой обложкой – «От книг Еноха праведного, прежде потопа, и ныне жив есть» – разборчиво обозначалось название апокрифа. Митя наугад раскрыл страницы, и старинное письмо связалось в узнаваемую речь. «Меня окружили облака и туманы, движущиеся светила и молнии ослепляли и гнали меня куда-то» – повествовал Енох – «Вскорости я достиг прозрачной с острыми гранями стены, колеблющееся пламя окружало её, я вошёл в это пламя». Митино сердце захолонуло. Он уже слышал от затворников про Еноха праведного. Говаривали, семь небес открылись ему, и будто бы видел он воочию иные миры, и какими путями ходят звёзды. А прежде, чем случиться всему, два мужа огромные, со светящимися ликами, огненным оперением и золотыми, солнечными крылами предстали пред ним. Они-то и показали праведнику сии чудеса. Ещё доносила молва, что книга сия редко белый свет видела, дабы не смущать умы праздные. Митя бережно положил книгу рядом. Лучины сочились тусклым светом, но вдруг на миг Мите привиделось, будто над головой не замкнутый каменный свод, а пронзительно чистое звёздное небо. Вечно ждущее, томящее, уводящее всеобъемлющую, пытливую русскую душу мечтою в пленительную, заоблачную высь. Где, подобно прекрасным ангелам, возлежа на бархате Небес, жили, принадлежа вечности, безгрешные звёзды. Не потому ли человеческие сновидения, купаясь в призрачном свете их, отзывались днём робкими всполохами тоски о никогда не виданных далёких, дивных мирах.
Митя продолжал рассматривать книги. Юноша читал названия: «Травник», «Громовник», «Трепетник». «Удивительные величания земных и небесных веяний. Ведь только здоровый и крепкий народ, живущий в согласии с миром, способен создать такую силищу словесной благодати» – с замиранием сердца думалось Мите. Отчего-то гонимые, оболганные эти кладези родовой мудрости, заточённые в земное чрево, для Митиной души были столь теплы и значимы, что выступили слёзы.
Однако здесь же были книги и другого различия. «Звездочётец», «Чаровник», «Аристотелевы врата». Вершина лунного звездопрельщения «Шестокрыл» тоже присутствовал здесь. Для Мити не было загадкой, что «чёрные» книги сии ходили в народе тишком. За их внешней безобидностью скрывалось ядовитое жало ереси, так гласили новые церковные правила. Феофил сказывал, что привёз ересь ту на Русь уж много более, чем столетие назад, иудей-караим, Захарий Скара или просто Скария, как стали его именовать позже. Будучи учёным астрологом, он смущал умы лукавыми посулами, что близкого конца света не предвидится, как обещало византийское писание, и, чему свидетельством есть главное летоисчисление – иудейское, рассчитанное не по солнцу, а по луне. Весь обман состоял в том, что лукавые речи звездочётца, будто бы невзначай ставили под сомнение божественную суть Христа, Святой Троицы. Многие и в Новгороде, и в Москве не только из мирян, но даже из православного духовенства заразились сомнением тогда. Смутьянские книги ходили по рукам и зачитывались «до дыр». Их выискивали, сжигали, канул безвестно куда и сам Схария, но ересь от иудея осталась.
Держа в руках книги «чёрные», Мите думалось о извечной русской тоске по мирам безвестным, дальним. А может быть просто за давностью лет забытым нами? Не случайно, истекающий звёздным молозивом, Млечный путь так по-особенному притягателен и заманчив для русского человека. И будь ты еврей, китаец, либо турок, тут уж без разбору, а коли надежду душе дашь, так и обмануться грех не велик. Ибо превыше кровных уз есть всеобъемлющий Дух. Непостижимы пути души к высотам Духа и, когда это происходит, Человек перестаёт быть заложником судьбы, так как сам, словно рождённый заново, читает по звёздам и живёт в согласии с Миром и Творцом.
Справедливости ради, иудейское прельщение, густо сдобленное космической патокой, не касалось глубинного мироощущения русского человека. Ибо изменить в нём мирополагание Творца и жителя Вселенной не дано никому.
Продолжая копаться в книгах, Митя вдруг наткнулся на сильно потрёпанную временем книгу. Книга, словно манила к себе, каким-то странным, непонятным притяжением. Но стоило юноше раскрыть листы её, как раздались гулкие шаги Мирона, успевшего пройти вглубь подземелья и сейчас спешившего возвратиться назад.