Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 24)
Так или иначе, но для многих людишек здешняя тайга стала надёжным укрытием и матерью-кормилицей. Зачастую, не желая мириться с несправедливостью, бежало крестьянское племя целыми семьями в бескрайние просторы Сибири. Устремлённое в волю, оно, ровно некий титан, напрягаясь всеми жилами, просоленное потами, корчевало вековую тайгу, возводя на новых землях добротную, родящую пашню. Так сибирская житница набирала свою силу. Но встречались средь беглых люди и совсем иного толка. Такие вели жизнь скрытную, отшельническую. На первый взгляд сразу и не углядишь, кто перед тобой охотник, либо просто бродяга. Однако тайна здешних схоронов была зачастую ведома им.
Незнакомец продолжал приветливо улыбаться – «что ж, пришёл, гостем будешь». Был он не стар и не молод. Густая борода обрамляла лицо его, оттеняя чёткий рельеф губ. Умные с зелёными прожилками глаза отшельника внушали такую надёжность, что к Мите вернулось спокойное расположение духа. Он вновь ощутил себя счастливым и защищённым.
Той порой ветер совсем распоясался, не шутейно пригнув к земле малорослую растительность. Первые полновесные капли ударили по листве, заставив лесной гнус угомониться.
«А ну ка подь под крышу, счас ливанёт ужо» – махнул рукой в сторону заимки отшельник. Митя поспешил принять приглашение. И вовремя, не успел доворчать гром, а уж стена дождя обрушилась на округу.
«Мирон» – отряхнув намокшие кудри, приветливо протянул лапищу хозяин. Шершавая ладонь бородача хранила столько доброй силы, что у Мити засосало под «ложечкой». К тому же головокружительный аромат горячей похлёбки из зайчатины, верно совсем недавно предусмотрительно снятой с огня, превращал скромное земляное жилище в волшебный приют. Душистое варево таёжного отвара на травах и кореньях довершало картину. По всему виделось, хозяин был рад гостю. «Истосковался я по человечьей душе» – будто оправдываясь, молвил Мирон – «Со зверьём боле беседу – то веду. А оно, хоша и не злобливо, рассуждению не обучено». Что-то отличное от обычной натуры простолюдина усматривалось в Мироне. Вкрадчивые, точные движения выдавали в нём незаурядного охотника, но взгляд был смел и открыт, как у человека достоинства вольного. Бунтарский дух витал над его челом.
«А ну как медку горного отведать» – в ладонях хозяина обнаружилась берестяная миска с полными мёда пчелиными сотами. Митя, взяв в руки угощение, не спешил насладиться им. А Мирон с упоением предался рассуждению: «Меда это что! Тут ко пчёлке самой особое понимание проявить требуется. Ибо в ней родимой, золотенькой, вся тайна и есть. Веришь, немочь чёрную из сердца изъять может. Мёртвого на ноги подымет. Человек после пчелы в силе растёт, ровно живой водицы испил. А она, сердешная, жизнь за тебя отдаст и не укорит».
«Разве же в пчёлке или даже человеке задумка хоронится, что позволяет объявиться в свет силе той?» – тихо спросил Митя. Мирон призадумался. Мысли у него явно не задавались, но сердце билось так, будто радовалось чему-то. А Митя негромко продолжал: «Почему-то люди думают, что их воля и власть надо всем живым безграничны. Но тогда кто зажигает звёзды на небе? Да и судьба всякого из нас откуда берётся? Подумать только, стоит солнечным ветрам приголубить земные цветы, а внутри них уж сласть копится. А вслед, будь уверен, мотыльковое, мушиное и пчелиное племена завершат бремя начатых трудов. И вот уж она любовь нерукотворная с нами. Стало быть, и человек, несёт в себе то же вечное устремление сбирать по пылинкам янтарную росу любови Всевышнего».
Взор Мирона тронула слеза. Он вдруг почувствовал и радость, и растерянность, и смущение одновременно. «Вон оно, дело-то какое» – только и смог покачать головой отшельник – «сколь живу на белом свете, а разумения всё с комариную ноздрю. А ты, малец, вижу взгляду зоркого. Такие промеж людского не часто родятся».
Митя же только усмехнулся в ответ, припомнив упадок сил и горькие, раздирающие думы накануне. А пчёлка вот она тут как тут, ровно подсказка какая для человечьих дум. Сама махонькая, а вот поди ж ты, какую правдищу в меда обращает. Напыщенный от сознания собственной важности, живущий по чуждым для всей природы правилам, Головин сейчас виделся Мите пустым, никчемным существом. И почему-то сделалось жаль его.
Горячее варево, как и водится, восстановило силы путника, и уж далее своим чередом завязалась неспешная беседа. «Порасскажи-ка лучше о себе, добрый человек, коли путь не замаял. Какое лихо в глушь то эдакую завлекло?» – полюбопытствовал Мирон. И Митя поведал ему об утреннем злоключении. Мирон набычился, желваки заходили по скулам его. По всему было видно, что рассказ Мити задел его за живое.
«Эка много смраду в человеке» – ударил он кулаком по столу – «У кого мошна толще, тот и гаже душой». Он и сам на собственной шкуре испытал эту мерзостную, зверячью суть человечьего естества. Будучи ещё деревенским парнишкой, разве что отличавшимся сметливым умом да твердым характером, он уже тогда остро чуял неправду и, как мог, всеми силами противился ей. Отчего впоследствии испытал Мирон и плеть, и затхлую вонь заточения, и унизительное глумление подобострастных людишек. Но, укоренённая в душе его особенная мудрая суть народа русского, выручала всегда во всех передрягах судьбины. Не случайно, видать, к отрогам суровых каменных гор прибило его ныне.
Громовые раскаты ещё были слышны вдали, но дождь уже унялся. Приворенная, умытая тёплым ливнем природа, благоухала послегрозовой свежестью. Дышалось легко и свободно.
«А пойдём-ка, Митюха, со мною. Чую правду в тебе редкую» – затуманившись взглядом, позвал Мирон – «В этой каменной земле не одни люди навроде меня хоронятся. Здесь и другие покрепче схороны есть». Митя не противился хозяину. Вместе они порешили, утром чуть свет, отправиться в путь.
Ночь пролетела, что миг. Спозаранку, ещё горизонт не успел окраситься зарёй, а путники уж были на ногах. Походный туесок, наскоро спроворенный Мироном, уместился за его плечами. Митя тоже ухватил пожитки свои, и путь начался. Однако тайга не спешила пропустить человека. Каменные горы обступали со всех сторон. Крутые подъёмы и спуски одолевали один за одним, отнимая много сил. Идти приходилось звериными тропами, делая короткие остановки у потаённых лесных ключей. Изумительно хороша на вкус была водица родниковая. Скулы иной раз сведёт, до чего холодна. «А всё потому, что в самой глубине Каменного Хребта живёт и на свет божий, что царица объявляется» – поучал Мирон.
«Куда мы идём?» – не удержался вопросом Митя. «А ты у Павдинского камешка поспрошай» – добродушно хохотнул отшельник. И, помолчав, продолжил: «Медвежьим углом кличут здешние места. Шибко косолапых развелось туточки. Глянь не то, сколь следов набуровили». Митя посмотрел под ноги и с ужасом увидел дымящийся помёт зверя. «Не мохай» – ухмыльнулся Мирон – «Понапрасну мишка нападать не станет. Здесь он нас поумнее будет. Это человек ненасытной тварью становится, коль богатство привалит».
В ответ послышался треск валежника. Мите стало не по себе. В Мирона же, будто бес вселился. Он вдруг зачал балагурить «Хитёр мишка, а мужицкий умишка хватче, пожалуй» – в глазах его появился лукавый прищур – «Не то есть пужало, что шибко рычит, а то, что в душонке трусливо дрожит». Митя рассмеялся, страх, как рукой сняло.
«Откуда это ты речей таких заковыристых понабрался?» – поинтересовался юноша. «Так на, то мать и отец есть» – весело отвечал Мирон. «Ну и мудрые же они у тебя» – восхитился Митя. «Так их почитай любой в народе назовёт, то правда-матушка и отец-бескорыстье» – рассмеялся отшельник. А затем, остепенившись, продолжил: «Знаю я одного занятного человечка на Верхотур граде, Мишаней кличут. Чудак человек, однако грамотею знает. Книгочей ещё тот. Однажды мы с ним балякали про жизнь. Помню спросил я его тогда, кто вольнее из человеков на свете живёт. Кумекали мы с ним про то долгонько. Всё судили, да рядили и так, и сяк. Он мне говорит, мол царь всех свободнее. Его воля всему голова. Может оно к правде и ближе, что царь. А только на том сошлись наши споры, в ком ни страха малого, ни желания какого нет, тот и свободный самый будет». Тут Мирон, махнув в сторону развороченных медведем кустов, докончил свои рассуждения: «Зверь шибче иного двуногого страх в человеке чует, оттого и слютовать может. А, коли нет в тебе гадости этой, так и ступай себе, кум всем сватам, мишка сам гузку подожмёт, только его и видали». И, перевалив через валежину, Мирон добавил: «А ты, Митя, как доберёшься до Верхотур града, к Мишане непременно загляни, привет от меня передай, ох он обрадуется». И тут же, помороковав чуток, сказал, будто обронил: «Только вот долгая дружба у Мишани не живёт отчего-то. Да, сколько человеков, столько божьих хлопот».
Потом долго шли молча. Каждый думал о своём, на то она и тайга, пустопорожнее не жалует. Мало-помалу лес стал мрачнеть. Сумрак, таясь в расщелинах между камней, поросших мхами, и лишайников, делал путь обманчивым и скользким. Приходилось вымерять каждый шаг, так как коварные тени, смущая зрение, грозили неизбежным падением. Митя вдосталь наломался средь буреломов, ноги гудели от устали. Хотелось лечь на землю, свернуться калачиком и заснуть. Но, наперекор слабости, он упорно продолжал следовать за Мироном. При этом время как бы улетучилось, сделавшись совсем неосязаемым и размытым.