Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 23)

Оторопевшие слуги, будто вкопанные, застыли на своих местах. Их подобострастное нутро пришло в полное замешательство. Прямо на глазах самодовольный, важный господин, почти что бог, оборотился в жалкое существо, брызжущее слюной и визжащее, что свинья под ножом. «Я вор!!! Вор! Вор!» – продолжал истерично блажить боярин. Митя стоял посередь двора, и незримая мощная, всепобеждающая сила читалась во всём облике его. Боярин, опомнившись, схватил Митю за грудки и, как заведённый, завопил опять: «Я вор!!!». «Это ты сказал» – ответил ему со спокойным безразличием Митя, сбрасывая с себя потные, цепкие пальцы. И тут произошло невероятное. Увесистая туша Головина вдруг обмякла и как-бы утратила волю. Далее он только одурело стоял и смотрел, как Митя развернулся, прихватив с соседнего возка свои пожитки, и направился к лесу. А вскоре колыхание хвойных лап и вовсе сокрыло смельчака от стороннего взора.

Когда всеобщее оцепенение уступило место чувствам, можно было проследить на лицах людей всякое – страх, негодование, испуг, но были промеж прочих глаза на особицу. Сострадание и лёгкую усмешку над каверзой судьбы таила глубина таких глаз. И кто бы мог подумать, что именно она, глубина, была сутью и мерилом сих сокровенных мест, где лукавый прищур каменной земли произрастал в судьбы покорителей и покорённых.

Придя в себя, боярин потом долго метался по двору, грозился дыбой и расправой. Но никто не знал толком, откуда пришлый и куда его след. Лютая злоба, что смола, кипела, в сердце Головина. Он поклялся, во что бы то ни стало, найти и известь обидчика.

Глава десятая. У Павдинского Камня

Митя всё дальше и дальше удалялся от ямской слободы. Волнение и досада долго не покидали чувства. Потная от злости физиономия боярина, его пунцовое ухо то и дело вставали перед внутренним взором. «Душегубец проклятый! Терпит же такого ирода белый свет!» – негодовал юноша.

Хмурые валуны, то там, то здесь выступающие из-под земли, безмолвно глядели вслед человеку и вели свои неспешные, хладные думы. Пламень человеческого чувства был недосягаем для них. Но их, закованные в гранит души, сберегали эхо давно померкших светил и оттого невольно привносили в подлунный мир мудрое начало вселенной и трагедию конца всего сущего. Каменная земля заставляла здесь любого задуматься о вечном.

В то же время мысли о случившемся продолжали бередить Митю. Мелкодушный, кичливый боярин увиделся ему частью той безликой корысти, которая от веку гнобит всяческую душу. Изъедая, ровно парша мир, она растлевает слабых, обращая их в орудие своё. Иначе, чем объяснить, как на дрожжах растущее самолюбование, стоит человеку возвыситься над иными при помощи мошны, либо власти. А всё оттого, что в людях таких глубоко схороненная под благопристойные речи, даже под рясу корысть становится единственной довлеющей надо всем страстью души.

«Не стоит сомневаться, боярин – злодей. И это скажут многие» – продолжал волноваться юноша. Но тотчас совсем иное видение произошедшего начало тревожить совестливую душу Мити – «А после меня, дерзнувшего рассуждать о поступках других, о смысле жизни вообще останется ли чего доброго? Или всё те же тлен и прах? Тогда выходит корысть Головина и таких, как он оправданы извечной бесполезной круговертью рождений и смертей? Тогда любой низости оправдание есть». Митя затосковал.

Но, когда в следующий миг к нему снова вернулось переживание, оно имело странный привкус вины. Ничтожна и едва уловима была та вина. Словно самое донышко души подавало знаки. «Человек, Митенька, грешен, грешен виною всечеловеческой, виною деяния несовершенного. Каждый из нас, кто в божьей любви рождён, луч той любви всею душою прознаёт и под сень его завсегда стремится» – вспомнились рассуждения Феофила – «Но есть средь нас такие, которые из луча выходят, и так в тени смертной и пребывают всю жизнь. Укоры совести не слышимы ими. Они наслаждаются грязью дум и дел своих, не утруждаясь ничем более. Иная зоркая душа посовестится, прозрев грех их, да и виноватой себя ощутит. Ибо знает душа-матушка, что от скудости одного скудеет весь мир». Феофил потом долго молчал, будто молился о чём. За стенами кельи бесновалась тогда вьюга, обращая в кутерьму безмолвное спокойствие снегов. Она словно насылала смятение и в душу человека. Митя недоумевал. Это что же такое получается. Выходит, один согрешил, а другого мука за то снедает? Как-то не по справедливости это. Не понял тогда Митя старца, не понял, но запомнил слова его.

Сейчас же, когда разъярённая фигура Головина в очередной раз возникла в памяти, а внутри вновь всколыхнулось безликое мученье, слова старца вдруг заиграли невидимой сутью: «Знай не в том заслуга, что злодея обвинил, а в том, чтобы себя не сронил, ибо всякое духовное небрежение есть грех. Помни, вольно или невольно, встречая доброго, либо дурного человека, в повадках, в жестах, голосе мы читаем его суть. А потом берём с собою ту суть и передаём другим. И оттого хорошее или плохое мы перенесли правда мира прирастает, либо убывает силою».

«Что же это я. Выходит гнев на толстобрюхого боярина за собой и тащу всю дорогу» – настигла внезапная догадка. Митя даже приостановился. Вокруг как ни в чём не бывало благоухало свежее, изумрудное лето. Щедро одаренное солнечной волей, оно являло сейчас особенное торжество света, где каждая былинка, каждая клеточка мира были пронизаны великой благодатью, тем незримым всесоединяющим духом, над которым миллионы праведников бескорыстно трудятся денно и нощно всею жизнью, всею молитвенной мыслью своей, дабы ткань сия спасительная упрочалась и упрочала сердца человеческие.

Митя не столько понял, сколько почувствовал незримую помощь. Стало легче дышать. Отчего его шаг ускорился, а мысли несколько усмирились. Гордыня боярина сделалась объяснимой и понятной, и уже не ранила так.

Однако за думами, юноша совсем не заметил, как свернул с дороги. Солнце уже давненько медленно ползло к горизонту. Никаких признаков пути не читалось вкруг. Предательский холодок пробежал промеж лопаток. Вёрсты, оставшиеся за плечами, вмиг сказались усталой ломотой по всему телу. В растерянности Митя опустился на старую, поросшую лишаями и мхом лесину. Дребезжащий от мелкой таёжной твари воздух насыщала тяжёлая, влажная прохлада. Сделалось одиноко и зябко.

Дряблая, трухлявая кора дерева, его некогда могутный корень, безжалостно вывороченный ныне из земли, всё удручало, отзывалось безнадёгой и грустью в сердце. В поверженном древесном великане усматривалась подчинённость и своей доли беспощадному току времён. И как бы споро, либо медленно ни вращался небесный коловрат. Всё одно под звёздными дождями древней планеты вновь нарождённые молодые и резвые поколения, всем своим многоликим, многоголосым обустройством жизней и судеб неумолимо будут оттеснять к запредельной черте всё то, что радовалось и цвело до них прежде. В такие редкие мгновения созерцания особенно остро ощущается человеком его одиночество. Тогда хрупкость и недолговечность всего бренного под луной кажется абсолютной величиной, довлеющей над всем и вся. Что, ежели мир держится только на непостижимо великой бесконечности смены смертей и рождений? И это жестокое правило пожирающей твари, злопыхательское превосходство сильного над слабым и есть всесильный Закон? Что же тогда может быть страшнее и горше этой безликой напасти?

Словно противясь мимолётному унынию мыслящего существа, налетел внезапный ветер. Вершины дерев взволнованно откликнулись на его порыв. Сизая туча прохерькала совсем рядом грозовым бурчанием. Казалось, природа не на шутку озаботилась думами человека. И уже в следующее мгновение при новом порыве ветра вдруг отчётливо обнесло дымком. Забрезжившая надежда ободрила Митю. Хмарь чёрной думы отлетела прочь. Поспешив на дух костра, юноша очень скоро наткнулся на лесную заимку.

«Ах, вот о ком талдычила белка спозаранку» – послышалось за спиной путника. Митя, обернувшись, встретил открытый, смеющийся взгляд явного завсегдатая сей глухомани.

С Ладоги, с Чердыни, с Северной Двины шли русские люди по зову сердца встречь солнца. Какая сила влекла их на северо-восток, за Камень, во владения студеных ветров и хладного покоя белых зим? В то время, как изнеженные народы истерично бежали к теплым берегам средиземноморской благодати, русские вопреки путям слабых упорно продвигались вглубь сурового материка. Что эдакое несусветное, непостижимое прозревала их душа в мрачных гольцах старых гор, в огромных сонных пространствах Сибири, к чему были слепы толпы других обитателей юдоли земной? Или бескрайность здешней земли рождала особенное проникновенное ведание зазеркалья миров, где божьему промыслу полагается завсегда доля большая, великая. Подчиненность сему чужда надуманности и срывает маску напыщенного всезнания с тех, кто пишет истории народов, лукавя и лжесвидетельствуя на каждом шагу. Истинная история являет себя через вот такие вдохновенные порывы народной воли вроде как в никуда. Что на самом деле есть не что иное, как возвращение к истокам своим. К тем могучим корням рода, коими и крепится древо Державности русской.

Матушка Сибирь до поры, до времени пуще ока бережет в чертогах своих тайны великие, славу необычайную минувших поколений, величавших себя русскими именами. Оттого суров и праведен нрав её. Иной пустяшный народец и рад бы сокровенным попотчеваться, да увы, духом жидковат, за мир постоять не может. Правды ради будет сказано, супостату тут делать тоже нечего. Разве что бесчестье, да погибель свою сыщет. Ибо Сибирь-Земля, ровно Бог, поругаема быть не может.