Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 22)
«Геть! Галота!» – вместе с ударом плётки по лошадиному крупу послышалось из-за спины. И тотчас лёгкий возок проскочил, будто тать, мимо. «Эка, шельма, никак литовец ссыльный щеку пыжит. Много их, дармоедов, развелось на Верхотурском граде. По пальцам не сочтёшь. Однако не нашенских, гадючьих кровей людишки. Изнутри, трухлявы, а фасадом куды ж ты гордецы. Тьфу!» – Дворняга насупился и погрозил увесистым кулаком вслед удаляющемуся возку. «Всё задарма норовят. Народец такой подлый. А ты попробуй зимой на дорожке повстречаться так-то вот. Не разойтись, не разъехаться, колейка одна одинёшенька, поди сыщи другую-то. Вкруг снегу не меряно, что ни шаг по брюхо утоп» – Федька злорадно хохотнул. Подмигнул лукаво – «Тоды со двух встречных обозов бойцы выкликаются. Тулупы на снег и айда дружку ломать. Чей верх, тому и она, дорожица-невестушка достаётся. Соперниковы обозы на опрокидку, да в снег! Ох не та пора, а то бы несдобровать нехристю окаянному. Показали бы тоды хлыздодёру, шалупени литовской мать кузькину».
Митя в пол уха слушал негодования Дворняги, смотрел на раскрасневшиеся мочки его ушей, а в голове, будто бубен звенела недавняя фраза возницы – «Золотой идолицы камушек. Золотой идолицы». Рука его, словно невзначай, нащупала за пазухой, сберегаемый у самого сердца, Гринькин подарок. Долгонько ещё потом пришлось до верху взбираться, карабкаться, лошадок крепче понужать.
Но, когда вышли на простор, у Мити дух перехватило. Могучее, богатырское начало старых каменных гор насыщало мир торжеством и величием. Ныне рука незримого мастера над самими Увалами на палитре низких небес начертала силуэт летящего сокола. Гордая, сильная птица, сотканная из серебристо-серой и густой тёмно-синей красок неба завораживала взор. Знающие люди, глянув на такое знамение, лишнего с уст сронить ой как поостерегутся. Ибо, когда небо вещает, нет ничего мудрее для человека, чем сберегать молчание. Однако сам Камень, коронованный сей миг столь ярким небесным откровением, являл собой мощь необычайную.
Словно гигантская змея, извиваясь всем необъятным телом, легла когда-то поперёк землицы всей, будто остие земное, да и окаменела тут навеки. Две противоборствующие стихии, вкрадчивый Восток-чародей и импульсивный, волевой Запад, вечно враждующие и вожделенно жаждущие друг друга, замкнув накрепко объятия, вцепились мёртвой хваткой в гранитные рёбра той змеи. Но видно соитие их под лукавой луной, спелёнутое в таинство туманов, пришлось на особенные сроки. Стоило потом звёздным дождям окропить околицу Мира, как сокровенный Край, оплот и соль Великой Державы, объявился на свет Божий, подпирая могутными плечами Каменного Хребта падающие Небеса.
С той поры не единожды северные злые ветры умерялись нравом на угрюмых гольцах его. А рыдающее безмолвие, подстерегая тут случайного путника, не раз насылало стылую тоску на сердце человеческое. И оно трепетало птахой подранком, а то вовсе холодело, цепенея от страха. Тогда всякое чувство и воля гибли, иссушались до донца в нём. Но случалось и наособицу, человек здесь прирастал многим. И тайна сия меряна не умом.
Тяжёлый, пьяный от хвойной силы воздух, ныне играл у земли. Митю влекла даль. И виделось ему, как там, за зыбкой дымкой горизонта, вызревают огромные валы. Они то наступают один на один, то оседают в глубь и вновь дыбятся в небеса. И пахтает в них силища народившихся мирозданий. И питаются ей, и питают её несметные орды Чингисхана, воинствующая спесь Батория, устремлённость к краю света Александра Македонского, скифы, сарматы с дерзкой азиатчиной во взоре, но превыше всех посылов малых и больших властителей пребудут Великие сокровища Гиперборейского Духа, Руси Святой, проявленные в незримом труде мириада святых, героев, людей подвига, для которых любовь и бескорыстное служение Родине есть главное правило жизни. Так человеческое море, мыслью, чувством и волей многих и многих миллионов, насыщая поток времён и растворяясь в нём, под пристальным вниманием звёзд, вершит летопись мира. А, коль не задохнется, не загинет в ком это редкостное умение видеть душою своей, то и цена тому – мир.
До самых закатных лучей не покидало Митю возвышенное состояние отрешённости. И только, когда, уже на постое, подкравшийся незаметно сон притупил мысли и чувства, утопив их в сладкой патоке сновидений, душа вернулась к привычному мирополаганию труда и земной заботы.
Кырья, ямское селение при дороге, ныне подарившее путникам ночной отдых, взорвалось с утра плачем и истошными криками селян. Митя, как ошпаренный выскочил на крыльцо съезжей избы, заслышав неладное. А во дворе разыгрывалась настоящая драма. В одном исподнем, заломив от отчаяния руки, здоровенный детина, видно из местных ревьмя ревел, стоя на коленях перед каким-то напыщенным, осанистым типом. По всему было видно, что человек тот был не простой, скорее всего знатного роду. И поведение детины досадно раздражало его. Неподалёку два ухватисых служки удерживали за узды скакуна необыкновенной, редкой для этих глухих мест красоты. Враной окрас, гордая осанка и стройные ноги даже непосвящённому говорили о том, что перед ним отменной стати жеребец.
«Ба! Да это ж Фимка чудак» – услышал за спиной Митя голос всезнающего Дворняги. «А чудаком его кличут с тех пор, как скакуном энтим вот обзавелся. Бают у купчины какого-то в Соли Камской отымел по случаю великого фарта в игре. Он чумовой Фимка-то. Не смотри, что простоват. Всё ему в руки идёт. Охотник отменный, белку в лёт бьёт. Чертознай да и только»» – ответил Федька на безмолвный вопрос Митиных глаз.
События же во дворе начали приобретать трагический оборот. Отпихивая сапогом незадачливого хозяина, боярин подал знак служкам запрягать скакуна. «Бают люди, кобылка у важного боярина издохла нонешней ночкой» – прошипел на ухо Мите всезнающий Дворняга – «Сам же он от самого государя батюшки с ревизией на Вехотурье направляется. Кличут, Головин его фамилия. Знать по навету чьему-то сюда послан. Глянь важный какой. Такой терпеть не моги. Вишь, служки к нему приставлены, угождению обученные. Своя кобылка издохла, а ты там хоть сам впрягайся, коль дело государево. Лошадёнки-то ни одной лядащей не случилось поутру в селе, все к делу пристроены. К тому ж глянь, сущий хряк боярин-то, пудов на восемь потянет. Такому табун запрячь мало покажется» – хохотнул возница. – «Так он Фимкину животинку выглядел, окаянный». «Эх Фимка, Фимка» – запричитал Дворняга – «А ведь говорилось ему. Остерегись. Лошадь балуешь, что девку красную. Поперёк нравов здешних такое чудачество. А он одно своё «люблю и в хомут впрягать не посмею»». «А боярину что! Ему простой человек, что пыль при дороге. Царскую грамотею имеет, власть его. Самодурствуй, не хочу» – посетовал вконец расстроенный Федька.
Скакун, облачённый в хомут, уже стоял посередь двора, запряжённый в объёмный возок. Несчастный Фимка выл, растянувшись в пыли поперёк дороги, преграждая путь собой. «Вранко! Вранко!» – кривились искажённые плачем губы. Боярин, успевший взгромоздиться на своё дорожное место, брезгливо бросил серебряную монету в грязь, поморщившись, ровно от зубной боли. Верзилы, вцепившись, как псы, тащили Фимку прочь. А он обезумевшим зверем кричал и хватался за землю. Вконец отчаяние возымело верх, и силы покинули несчастного.
«Пошла!» – просвистело над головой вместе с ударом плети. Вранко, напрягшись жилами, внезапно рванул с места так, что на миг показалось, он совершит невозможное. Вздох изумления прошелестел в толпе. Но в следующий миг гордый жеребец, взмыв над землёй, замертво рухнул на вздохе. И было в порыве свободного скакуна вперёд столько достоинства и воли, столько непревзойдённого благородства, что бросало вызов всей плебейской поддёве людишек мелких, криводушных, заражённых плевелами подобострастья и лжи.
Собравшийся во дворе люд оцепенел. Но вскоре кто-то, качая головой, направился прочь. Обыденные заботы уводили его, не оставляя времени задуматься над чужой бедой. Разве что обескуражен остался кто из них. Так то скоро прошло. Надо было поспешать, думать о хлебе насущном. С кичливого же боярина ненадолго слетела спесь. Он, будто мешок с требухой, вывалился из возка, и сейчас стоял посередь двора с туповатым недоумением на лице. Серебряная монета немым укором валялась в грязи рядом с бесчувственным Фимкой. Но средь людей мало в ком читалось живое участие. Деловито копошились хозяйские служки, осматривая загубленного скакуна. Тут же толклись куры, а нарастающий жар говорил о том, что день уже начался.
Опустив голову, Митя отступил в тень. Слёзы душили его. Хотелось закричать, убежать прочь, забиться в глухой угол и дать волю чувству. Но вместо того он подошёл к боярину и прямо в мясистое ухо лиходея коротко произнёс, словно плевок: «Вор!». И тотчас, резким движением сорвав с его головы шапку, начал яростно топтать её. Головина заколдобило. Вылупив и без того навыкате зенки, он уставился на Митю, будто только что проглотил цельную ложку ядрёного, продирающего до кишок, хрена. Затем пунца стала медленно заливать жирные щёки и лоб его. И уже в следующий миг всё внушительное туловище боярина от стоп до увесистого подбородка оборотилось в единый кумачовый комок гнева. Ровно возбуждённый гусак он подался вперёд, но всего лишь какие-то невразумительные, шипящие звуки способна была издать гортань его. Бешенство овладело Головиным настолько, что лишило дара речи и человеческой осанки. Наконец его выворотило визгливым криком: «Я вор!!! Я вор!!! Вор! Вор!» – заорал он, размахивая руками.