Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 21)

Лёгкий ветерок, подувший от реки, заставил Митю плотнее запахнуться в одеждах. Знобило. «Глыбко здесь. Ох глыбко» – вспомнились сторожкие слова Гриньки. Захотелось осмотреться. Митя опасливо обернулся, но ничего необычного вокруг не происходило.

Душа, щедро послужившая дани дневной маяты, стремилась по окончании всего сбросить с себя тесные одеяния хлопот. Не оттого ли алая стезя горизонта так увлекла сейчас взор Мити. Юноша замер, когда в игре ускользающего света с закатными облаками стали различимы ангельские лики. Там, где, иной попроще натурой детина, увидел бы обычные земные облака, хотя и замысловатые по форме, Митино сердце узрело ангелов. Три чудесных ангела в белой ладье плыли по глади земных небес. Лёгкая невесомая грусть коснулась чувств юноши. Тишину закатного мира чудесным образом полнило волшебное пение плывущих. Один из ангелов, самый сильный, держал в руке дудочку. Что это могло означать? И знак ли то был для судьбы человека, либо для всей необъятной родины? То с кандачка не разберешь. Может быть, в следующий миг вскинет ангельская рука горн и возвестит всем о начале новых времен, имя которым Правда Святой Руси.

Но при чувствах торжественных и возвышенных где-то на самом донышке души вызревала саднящая, будто от живой раны боль. И не случайной была она. Над легкой ладьей ангелов из темной сердцевины невесть откуда взявшейся тучи смотрели на притихшие долы мрачные глаза демона. Видно так уж задуман этот необычайно притягательный для человека подлунный мир, что противоборствующая создателю сила, вторгаясь в судьбы людей и целых народов делает кого-то из них сто крат сильней, других же навек обращает в рабов порочных страстей на пагубу собственной души. В мрачном демоническом присутствии ныне усмотрело чуткое сердце Мити нечто большее, чем угроза личному быстротечному счастью. Да и не могло быть иначе здесь, где все подчинялось владычеству старых, изувеченных временем гор, где мощные потоки земных и небесных ветров сплетались вихревым вращением в единой точке пространства, творя новую до заветных времен запредельную правду.

Необычайный подъём чувств испытывал сейчас Митя. Это было одно из тех редких состояний души, когда хочется летать, достигая звёзд и иных миров.

Ночь юноша провёл на сеновале, куда напросился намедни у радушных хозяев. Стоило молодому телу, блаженствуя, растянуться посередь дурманных запахов сена, как сон не замедлил явить свои колдовские чары.

Но в час, когда в сердце светлоокой ночи тьма плеснула ныне малую толику своих тёмных красок, он пробудился от теснящего грудь страха. Внезапно поднявшийся ветер шумел так, словно где-то вдали гигантские волны бились о богатырские утёсы. И битва их была не на жизнь, а на смерть. Сделалось очень холодно и жутко. Заблудили во мраке серые, зыбкие тени. Издалека донеслось недовольное ворчание грозовой тучи. Тяжёлый, упругий воздух гудел, то и дело вздрагивая, при всполохах стихии. Северная земля трудно дышала в ответ. Невесть откуда появилось ощущение бездонности её. Словно два могучих потока соединились здесь, у подножия давно уснувших вулканов, начертав сокровения о себе. «Глыбко здесь. Глыбко» – навязчиво зудело в голове. Время замерло. Мите казалось, что ещё одно такое гнетущее мгновение, и сердце разорвётся на части. «Кто же тогда обронил тут это особенное имя, Растёс? Как-будто зарубку на память оставил. Для чего?» – постучалась внезапная мысль.

Стало невыносимо душно. Бусинки пота, проступив на лбу, холодили. Вот так уснёшь навеки, душа облачится в звёздные одежды странницы, и Млечный путь, будто пёс, ляжет у босых ног её. И волшебные флейты захлебнутся серебряными звуками. И уж никакая мука не достанет боле.

Но для чего тогда жил? Смотрел в прекрасные очи мира, восхищался, горевал, любил? Преодолевал всяческую немочь и невзгоды. Для чего? Может быть, небеса потому так манят человека, что каждому от рождения доверена частица их. Но, коли мы проводим дни в заботах простых и несложных, то в чём польза наша? У всякой твари, ютящейся по долам, забот не мене. Однако добра она, тварь, добра и незлоблива. Выходит, и гордиться то человеку особо нечем?

Холодный свет, вспыхнув на мгновение, тотчас истаял. Суетливый дождь застучал по крыше. Прошелестело в углу. Пахнуло свежим. А Митя всё лежал, еле живой от тоски, затопившей всё вокруг. Страх мало-помалу иссяк, но тоска, пришедшая на смену ему, сделалась невыносимой. Какую-то незримую грань осязала сейчас душа в мутном молозиве предрассветных сумерек. Что-то дремучее, дерзкое пытало на крепость её, брало на излом, терзало.

«Для чего я бегу? Отчего болен думой? Куда мне путь?» – вопрошал пустоту Митя.

Между тем дождь постепенно стих, гроза удалилась, ветер прекратил свой ужасный вой и спасительный сон подкрался так близко, что юноша не заметил, как ресницы сомкнулись, погасив былое отчаяние и боль.

Наутро ночной немочи, как не бывало. Озорной лучик света, пробравшись сквозь щелку сарая, прикоснулся к щеке. «Просыпайся, родной» – ровно матушкин голос пропел. Митя открыл глаза и увидел Гриньку, сидящего на корточках рядом. Гринькина физиономия лучилась счастьем. К тому же беззаботное щебетание птиц окончательно завершило дело. День настал, а с ним новое счастье и силы. Нечаянная радость плескалась вкруг. Яркую, сказочную, роскошную явь дарило умудрённое древними тайнами северное лето. От переполнявших сил Митя вскочил на ноги и засмеялся. Гринька запрыгал, затанцевал в ответ. «Накось» – разжал кулачок он. В грязной, сморщенной ладошке его Митя разглядел маленький жёлтый камушек.

Гринька, радостно глядя в Митины глаза, положил камешек на его ладонь и отпрянул, точно боясь, что подарок вернут. «Миленький он» – пропел Гриня – «Всему братец названный». Камешек был прохладен, будто Гринькины руки и не касались его.

Здешняя мудрая земля, обременённая несметными богатствами, строго сберегала их в чреве своём. Человек, берущий богатство то, должен был иметь душу не корыстную и простую. Тогда камень помогал ему во всякой заботе дня.

Будто младенца держал в ладонях золотой самородок Митя. Он волновал его, но волнение то было особенное, светлое и непорочное по сути своей.

«Безгрешна она золотая природа. Безгрешна и ласкова, ибо появилась на свет божий, когда ещё и греха-то не было вовсе» – припомнились слова Феофила.

«Отчего же алчность обуревает человека при виде золота?» – спросил тогда Митя. Феофил замолчал, а затем тихо продолжил: «Митенька, а сколько их, озлобленных и жадных до крови сердец, было в изнемогающей от палящего зноя толпе, когда страшная Голгофа жаждала заполучить муки единственного, пришедшего во спасение мира? Беснующаяся чернь тогда хулила и плевала ему в лицо. Глумилась над тем, кто душою был столь же чист и невинен, что камушек золотой».

Митя крепче зажал в кулаке Гринькин подарок. Странно, но, будто родную душу, он ощущал добрую волю золотого камешка. Бережно положив его в холщовый мешочек Митя направился к обозу. Гринька шёл рядом и всё время что-то лопотал. Вдруг он резко остановился и пронзительно закричал. Чёрный хищник, висевший в небе над поляной, молниеносно устремился к земле на трепещущую добычу. Гринькины глаза, наполненные слезами, молили о помощи. Митя молча обнял его и погладил по голове. Почувствовав защиту, Гринька прижался всем маленьким тщедушным телом к юноше и, всхлипывая, прошептал: «Ты сильный. Ты дойдёшь». Ещё много трудных дорог и событий готовила Мите судьба. Но уже сейчас она объявилась ему спасительным оберегом: «Ты сильный. Ты дойдёшь». И в час смертельного недуга слова, оброненные слабым, смешным человечком станут когда-то могучей, всепобеждающей силой: «Ты сильный. Ты дойдёшь».

Глава девятая. Хребет. «Геть, голота!»

Дорога, убегая за околицу Растёса, не спешила расстаться с рекой. Повторяя извилистую природу речного русла, она пролегала неподалёку, лаская взор путника своей неброской красотой. Мите порой казалось, что вековые деревья расступались сами собой в тех местах, где должно было быть ей, здешней богинюшке. Однако и другая мысль не покидала его, какие неимоверные усилия, какое напряжение жил потребовала от дорогоустроителей тонюсенькая ниточка дороги, рождённая по воле человека средь заповеданной земли Каменных гор. «У Каменной Бабы фартом не разживёшься» – всплыла в памяти, как бы вскользь оброненная Бабиновым фраза. Дорога тем временем устремилась вверх. «Эка, Митя, тягун объявился. Никак Хребет о себе весточку посылает. Не заскучаешь тута. Кругом глаза каменны в спину таращат. Уф, не зазнобиться бы» – скособочился Дворняга, будто стряхивая с себя невидимые тенёта. Умонастроение сотоварища не удивило Митю. Он уже привык слышать от разных людей в здешних краях всяческие холодящие душу истории и байки. Однако чащоба завораживала взгляд колыханием теней и глубиной. Изумрудные тела, поросших мхами валунов и поваленных временем и ветрами деревьев, насыщаясь полуденным светом, всё равно оставались хранителями полумрака. Так уж видно заведено было от веку здесь, где нутряная власть каменной земли была обнажена до предела.

«Лошадушка, тварь бессловесная, а всё понимает. В ином месте так прядать ушами зачнёт, аж мураш по коже забалует. Чует она, животина безгрешная, гиблое место. Упреждает так то человечину» – будто подслушав Митины думы, произнёс Федька. «А местов этих проклятых тут пруд пруди. Людёв послухать, так то стародавние богатыри-великаны во Хребет легли поперёк земелюшки всей. Злодейской силе скрозь них проходу нет. А только и добрый человек не единожды опоясочку потеребит, крестным знаменем умоется. Оглашенный Гринька как-то, случись, подвязался со мною до Кырьи, тутошнего поселения при дороге, так он всю дорогу сердешный лопотал, плакал, молился на свой лад. Да только в едином месте пропал с возка вовсе. Искать бросились, нету ти, ни следов, ни звука какого. Как в омут канул. Случилось то дело в срединную осень. Денёк, сам посуди, на исход смотрит. Почюхали, пошукали тщедушного, да и поспешать до потёмок к деревне. Ох уж не по себе мне стало тогда. Слёзы, что градины в бороде хоронились. Чуток под ночь не легли, но добрались-таки до жилого. Не, помню, как сном забылся, веришь, такую тяжесть сердце несло, словом не передать. Поутру чуть свет глаза открываю, в избе покуда сумрачно, но уж различимо всё. Гриня пред красным углом со иконами святыми стоит, да эдак тонюсенько, будто песнь выводит, чудно гомонит. Не уразумею, не то молится, не то поёт. Чу, думаю, мерещит, блазнит глазу, никак нечистый блуд чинит. Однако пересилил себя, скочил на ноги. Схватил я его, нечаянную пропажу свою, мну в лапищах, живой, живее не бывает. А он глазищами невинными смотрит, будто и не на меня вовсе, и ладошечку лодочкой сложил. Глянул я в ладошечку ту, а в ней камушек малой. У меня понятия к тому имеются, различаю, камушек-то особливый, золотенький. Тут догадка меня и раскурочила, знать от самой Золотой идолицы камушек эдакий. Востяки Бабу ту берегут пуще глазу, ибо всему Хребту Хозяйкой она» – Дворняга глубоко вздохнул, но рассказ его внезапно оборвал резкий оклик.