Ольга Смирнягина – БеЗсеребреникЪ (страница 20)
Корчи животной мужской страсти, мёртвой, звериной хваткой вонзились в душу скитальца, вызвав бесовское вращение памяти внутрь него самого. Будто вновь въяве повторялся тот давний, жуткий обряд иезуитского посвящения. Казалось, всё прошло и забыто, но нет, память обнажённого тела помнила всё, леденящее душу касание чужих рук, спазм страха при ощущении гробовой тесноты и тот удушающе приторный сладковатый дым, вяжущий дыхание. Из которого одно за одним выплывали страшные видения: не то Папа, не то мёртвая бычья голова, не то сам хохочущий сатана. И сейчас в бешеной воронке, порождении подземного гения, его будто выламывала всё та же неведомой жестокости сила. Но додумать уж более не пришлось. Вытягивающая, выкручивающая все жилы агония сковала тело скитальца. И уж более ничего не осталось доступного для его чувств и воли.
Глава восьмая. Растёс
Время на сибирской дороге явление особенное. Благоухающее, настоянное на тяжёлой благодати хвойных лесов, оно величавым потоком неспешно следует вперёд, утишая размеренностью своей весь ход человеческих дум. Неторопливо и степенно выпивает душа густой, целительный отвар из кратких мгновений вечного. Смиреннее и добрее становимся мы, невольно затихая мыслию и заботой.
Уже за плечами путников остались придорожные ямские деревни Чикман, Молчан, Верх-Косьва, когда солнце в очередной раз указало на горизонт. Деревенька Растёс, расположенная прямо на бабиновском пути, встречала торговый караван с обыденной простотой и скромностью. «Эх ма! Впереди Сибирь, позади Москва, царева землица!» – радостно воскликнул Дворняга, выезжая из плена узкого, таёжного пути на роскошную растёсскую поляну. Бойкая дорога, да широкий простор, взрастившие Растёс, оказали немалое влияние и на живой характер местных жителей.
«А я тебе говорю зарублю паршивца!» – визгливо кричала раскрасневшаяся, растрёпанная мелкая бабёнка, уперев руки в худые бока и заняв бойцовскую петушиную позу перед другой ощетинившейся товаркой. Противница была моложе, грудастей и осанистей нападавшей, но явно уступала ей в энергии и напористости. «А ну объявляй гада! Я ему башку сносить стану! Эко чо удумал, лиходей! Нету права у няго чужое отаптывать! Объявляй говорю, не то я за себя не в ответе!» – распалялась всё более голосистая. «На кось, косорылка, обжабься!» – задрав подол, мелькнула белым телом осанистая.
Мужики с подвод, ровно по команде потянули, что гусаки шеи, в сторону забавного зрелища, мгновенно заражаясь азартом бабьей потасовки. «Во умора!» – почёсывая затылок, ржал Дворняга. А Николка Порты так раззявил рот от удовольствия, когда юбки полетели вверх, обнажая ладные ноги и ягодицы, что ворона б залетела не заметил бы. Он было собрался сбегать глянуть поближее, да замешкался и, запутавшись в вожжах, рухнул вряд. «Смотри! Смотри! Счас космы выдербанивать станут!» – ёрзая на месте, возбуждённо заблажил Черепок.
«А ну угомонись, окаянные!» – заорал здоровенный детина, выбегая на крыльцо соседнего дома. Внушительная плеть в его руках охолонула товарок, но не в силах совладать с гневом, бабы ещё некоторое время продолжали топтаться на месте, дыша, ровно гнедые опосля взгорка. «Погодь. Погодь» – остывая речью, пригрозила мелкая. «Ща, умоюсь и годить стану» – огрызнулась соперница. «Эй, малина всё малина сладкая пресладкыя» – низким голосом сочно вывела она, скрываясь в сенках близ стоящего дома.
«И откель чо прилетело» – поперхнулся Дворняга – «Сто годов Анфиску худотрёпку знаю, а всё у ней, что дрынолёт под юбом жужжит. Ох и бойкящая баба. Не баба – сущий спиногрыз».
«Здорово, Дорофей!» – окликнул он детину. «Приветствуй, Фёдор» – отозвалось с крыльца. «Пошто бабы зенки царапали? Мужика чо ли не поделили?» – хохотнул возница.
«Вроде того» – оскалился Дорофей – «Петух соседский кур топчет, спасу нет. Нестись перестали, шельмы. Кудахчут, как эти вон мокрощелки, а дело не ладят».
«Ты бы свою Анфиску поболе топтал!» – высунулась в окно грудастая соседка. Слегка охолонув от недавней схватки, она уже приворилась и насмешливо лузгала семя, чувствуя себя в безопасности. «Эх бабы, бабы ядовит корень! Известь бы вас, да прок небольшой выйдет» – незлобливо проворчал Дорофей.
Митя, сойдя с подводы, пошёл пешком. Утопая в сочных покосных травах, на просторном бережку приютилось с пяток ладных изб. Они, ровно боровики, вырастали при дороге всюду, где только земля способна была рожать. Здесь же, пред взъёмистыми горами, на краю Руси у самого начала Сибири, стоял первый от Соли Камской государев караул. Что и говорить, под защитой ружей хваткому крестьянину куда как проще жить. И, хотя местная земля была строптива и камениста, для оборотистого человека воля везде сыщется.
Нарядная в свете заката, деревенька была сейчас необыкновенно хороша собой. Даже бурёнки, перебредавшие вряд говорливую речку Кырью, смотрелись прекрасными существами средь местного сказочного благолепья. «Кыр! Кыр!» – так исстари здешняя охотничья братва выкликала сохатого. И этот клич по странной прихоти судьбы отозвался в имени чистой горнотаёжной речки. Кырья, загадочная, дрёмная при закатной поре сейчас медленно угасала водами. Мир находился в особенном состоянии предвосхищения чудесных, летних ночных грёз. Знающие люди сказывают, что даже здешнее суровое северное небо иногда наклоняется к реке, чтобы подслушать занятную болтовню её мелких перекатов. Всё поди неспроста. Бывало, нечаянно утопив свой лиловый край в тяжёлой, тёмной влаге потока, замешкавшиеся небеса сами становятся говорливы необычайно.
Но смятение и глубинное беспокойство тут же овладевало всяким, кто поднимал взгляд на огромные мрачные горы, будто наваждение темнеющие вдали. Их синие, вросшие в землю, громадные тела возвышались по противоположному берегу Кырьи.
Остолбенев от могущества и властной силы Хребта, Митя на мгновение замер.
«Косьвинский камешок всем камешкам поводырь» – раздался ласковый говор за спиной – «Куды ни глянь, а всё он. Большой, до неба». Митя оборотился. Щуплый человечек, застенчиво улыбаясь беззубым ртом, доверчиво протягивал ему свою маленькую ладошку: «Гринька я. Гриня».
Митя приветливо подал руку в ответ. Человечек, стоящий перед ним, казалось, не имел возраста. Про таких в народе говорят «и в чём только душа держится». И, хотя морщинки мелкой сеточкой успели лечь вкруг его серых глаз, распахнутый взгляд светился наивностью и безгрешностью ребёнка. Гринька же внезапно поклонился до земли, явив собой необыкновенное ликование. Так непосредственно могут вести себя только дети, умудряясь дивиться всякой малой весёлости мира. Русский человек завсегда бережно относился к людям такой чудной природы, величая их божьими людьми. Ибо в народе жило ведание, что в беззащитности и открытости божьего человека есть суть и тайна господни. Гринька же, вновь наклонился к ручью и, пританцовывая, объявил: «Вот туточки он, миленький мой, и живёт. А не то побегай, много ещё увидишь их, родненьких. Побегай! Побегай!». И, зачерпнув полную горсть ключевой воды, заливисто засмеялся. Мите сделалось покойно и счастливо на душе.
Действительно на деревенском взгорке уместилась целая дружная семейка звонких ключей. Рождаясь в недрах Растёсского камня, эти торопыги ключики резво сбегали вниз к реке, щедро питая по пути всё живое. Гринька же, посуровев взглядом, вдруг горячо зашептал в Митино ухо непонятное: «Глыбко здесь. Ох глыбко». И, пока удивление овладевало Митиными чувствами, от Гриньки уж и след простыл. Его белобрысая, выжженная солнцем макушка, мелькнув средь прибрежной заросли, скрылась с глаз. Митя, постояв в замешательстве, поторопился к друзьям.
Обоз остановился у центральной избы, где уже вовсю шёл таможенный досмотр. Не спеша, со знанием дела, двое стрельцов производили обмер товара. Третий стоял чуть поодаль и чутко следил за всем. Как и подобает служилым людям, на стрельцах были высокие суконные шапки, добротные сапоги, крапивного цвета кафтаны с длинными откидными воротниками и поперечными шнурами на груди. Опояска кафтанов была из прочной кожи, на неё за спину во время походов крепили саблю и бердыш.
Через левое плечо у стоящего поодаль стрельца была перекинута кожаная перевязь, берендейка, с вместительной сумкой для пуль и фитиля. Тут же на берендейке висели в особых деревянных трубочках с кровельцами, крышками, наперёд отмерянные заряды пороха. За спиной у стрельца виднелась пищаль. Её металлический ствол напоминал во многом пищалку, дудку, за что и получил своё название. И хотя было то ружьё грозно, но уж больно хлопотно в обращении. К тому же цельный пуд веса требовал немалой силы от служивого.
Сметливый Дворняга, перехватив настороженный взгляд Мити, весело подмигнул ему: «Ты, Митрий, не пужайся, царёв закон – не поруха. Сколь не крути, а десятину плати! А с ружом-то оно поспокойнее будет, много не побалуешь. Чай не слыхивал о разбойничках здешних. Блудуют шельмы! Уж, почитай, околица всей Руси, а всё одно грабют».
Вскоре, после отведения положенных при дороге правил, ямская братия дружно занялась обустройством на ночлег.
Тут же, рядом с людьми, благоговейно млела природа, стараясь сохранить всякую малую толику тепла, улыбаясь ей и томно подставляя изумрудные бока. Но солнечная сила неумолимо слабела, из расщелин потянуло холодом. Это старые горы насылали зябкие росы окрест и стылые ночные туманы. Низкие облака иногда ложились на них отдыхать и тогда вершины камней становились выше самих небес. Однако ныне ввечеру небо разъяснило.