Ольга Серебренникова – Маленькие истории большого мира (страница 2)
– А это где, куда подносить руку?
– Там должна быть тёмная стеклянная полоска на стене, где обычно бывает сливной бачок. Изменение температуры, исходящей от руки человека даёт системе сигнал: человек закончил пользоваться туалетом. Тогда срабатывает электромагнитный клапан, и вода смывается. Соответственно, дверь открывается.
Таня нашла на стене еле заметную полоску и сделала всё в точности, как сказал дядя.
Дверь открылась.
Таня на дрожащих ногах вышла из своей «темницы». Не зная, куда девать себя от стыда.
– Ничего, не переживай. Твою тетю Соню спасал немецкий МЧС, после первого посещения такого туалета. И она им при этом кричала: «Гитлер Капут!»
Весь оставшийся путь до Алена дядя и Таня ехали молча. Дядя молчал из сочувствия. Таня пребывала в шоке.
Туалет оказался лишь прологом. Глава про кофемашину и лифт была куда содержательнее.
На дворе стоял 2003 год.
Идеальная смерть Анны.
Анна поднималась в квартиру, как шерп на Эверест, гружёная пакетами, но несокрушимая духом. В голове звенел победный марш: «Накормлю орду дикарей-детей и за подвиг под названием „генеральная уборка“».
Дверь открылась, и на пороге материализовались три существа, чьи желудки, казалось, были подключены к ней напрямую, как к живому пищеблоку. Словно три человечка-желудёнка из мультика «Волшебное кольцо».
«Что, новый хозяин, надо?»
Они тут же обрушили на Анну шквал новостей, случившихся за те 40 минут, что Вселенная существовала без её надзора.
Анна, под аккомпанемент детского щебета, совершила роковой наклон, чтобы расстегнуть обувь. И тут у неё внутри что-то… сложилось.
Знакомое чувство, когда чихаешь так, что, кажется, вслед за тобой чихает селезёнка, почка и призрак аппендикса. Но это было сильнее. Боль, пронзившая её, была того сорта, после которой обычно говорят: «Она так красиво ушла…».
Анна некрасиво плюхнулась на приступку, издав звук, средний между стоном раненого лося и предсмертным хрипом таракана.
– М-м-м, больно-то как… – просипела она, хватаясь за живот.
Дети застыли статуями Испуга на площади Паники. Анна, бормоча утешительное «сейчас•пройдет•сейчас•пройдет», отправилась в короткое, но насыщенное путешествие без сознания.
И привиделся ей сон. Чистая-пречистая ванная, сияющий кафель, идеальный порядок. И она сидит… почему-то на унитазе. На Белом Троне Разрядки. И чувствует блаженное, всеобъемлющее облегчение. «Какой прекрасный сон, – промелькнула у неё мысль в забытьи. – Так хорошо, свободно и нет боли…»
Внезапно сон разбился вдребезги ярким светом и душераздирающим хором:
– Мама! Мама! Что с тобой?!
Её дёргали за руки. Над ней вились три заплаканных лица. По полу раскатились яблоки и пачка гречки, точно давая старт новому этапу уборки.
– Не орите! – крикнула Анна, возвращаясь в реальность. – Всё хорошо! Всё прошло!
И тут её осенило. Мозг, оказывается, не врал. Тело в точности воспроизвело сценарий видения. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.
«Итак, резкий наклон → защемление кишки → отключка → непроизвольный залп, – с холодной ясностью пронеслось в голове. – А если бы я умерла?! Что бы делали дети?! И потом в морге… Раздевание… А тут такой СЮРПРИЗ от покойной! Абзац в лучших традициях Кафки!»
Мысли неслись вихрем, раскрашивая ситуацию в ядовито-сатирические тона. Она представила себе хор родственников:
– Все они… скажем так, с сюрпризом!
– Представляешь, Анна-то, наложила в штаны и умерла.
– Да нет, сначала померла, а уж потом…
– Дед-то её, между прочим, в туалете утонул! Видно, генетика!
И тут Анну прорвало. Не тем, чем раньше. А громким, истеричным, очищающим хохотом. Она смеялась над абсурдом бытия, над нелепостью смерти, над тем, что самый пиковый момент твоего ухода может быть так похабно-комичен.
Перед сном она уже серьёзно подумала о детях. Как научить их летать, пока она ещё может быть им взлётной полосой. Чтобы её возможное внезапное исчезновение стало для них не крахом мира, а поводом вспомнить всё, чему она их научила, и блестяще применить это на практике.
Ибо идеальная смерть не та, что приходит красиво, а та, после которой твоя жизнь становится инструкцией по выживанию для тех, кто остался.
Горка, копчик и зима.
Мы вечно хотим обратного. Зимой мечтаем о летнем лимонаде, а летом, обливаясь потом, с нежностью вспоминаем трескучий мороз.
Как-то раз дети, устроив археологические раскопки в семейных архивах, извлекли на свет чёрно-белые свидетельства эпохи. И начался допрос: «А это кто? А это? Мама, это ты?»
На пожелтевшей карточке была и впрямь она, Ольга. Лет 40 назад. Уральская зима в разгаре, а на фото девочка, укутанная по принципу «капусты», в валенках, полушубке и неизменной чебурашковой шапке, стянутой резинкой. И беззубая улыбка, но от этого не менее счастливая.
Ах, эти уральские зимы! Снега по самую душу! И главное украшение предновогоднего ландшафта – ледяные горки. Не нынешние стыдливые пригорки, а монументальные сооружения, строившиеся с размахом, достойным великих пирамид.
Но была у Ольги с одной такой горкой личная дуэль. И она в ней проиграла.
В тот год строители, видимо, вдохновлённые Эверестом, возвели Царь-гору. Деревянный взлёт плавно переходил в ледяной полёт. А на каждом студёном отрезке, по старой русской традиции, непременно красовались дыры.
Которые появились уже после Нового года, после тщательной и беспощадной эксплуатации.
Никому и в голову не приходило их залатать. Видимо, считалось, что это такие специальные «тормозные ямы» для экстремалов.
Взобравшись на вершину с фанерным щитом, атрибутом каждого уважающего себя советского ребенка, она отважно пустилась вниз. «Поехали!» – мысленно процитировала она первого космонавта.
Еду, еду, еду, еду я…
УРА-А-А!
ХРЯСЬ!
Фанерка, верная спутница, благородно осталась в первой же дыре, приняв удар на себя. Дальше Оля поехала на тёплых с начёсом подштанниках, нежно обнимающих её мягкую часть тела.
Еду, еду, еду, еду я…
ЭГЕЙ…
ХРЯСЬ!
И мягкая часть тела осталась во второй дыре. Так Оля, по крайней мере, почувствовала.
В результате ушиб копчика… это вам не шутка. И вот она уже лежит на ледяной трассе, подобная печальной оладье, в то время как сверху прибывал бесконечный поток детей и взрослых. Этакий человеческий винегрет.
Она перевернулась на живот, потом на спину, потом снова на живот и ей удалось-таки эвакуироваться с поля боя.
По-ти-хонь-ку, по-ма-лень-ку Оля пош-ла до-мой. Тык – плямс – пумс…
Пошла домой не та радостная девочка с фанеркой, что скакала на горку, а согбенная старушка с одним сплошным синяком вместо пятой точки. Походка была такая, будто она везла за собой невидимые сани-розвальни, нагруженные горем и утраченными иллюзиями.
Последующая неделя прошла под знаком её героического копчика. Ни сесть, ни встать без стонов и скрежета она не могла.
Как же так вышло, что невинное зимнее развлечение вмиг превратилось в суровый урок выживания с элементами боулинга, где она выступала и шаром, и кеглей? Уж не все ли они, дети той поры, случайно выжившие экстремалы?!
Когда уходит детство.
Был канун Нового года. Мне двенадцать лет, ёлка пахнет волшебством, стол шепчет: «Скоро начнётся!» А я, как истинный представитель юного поколения, ждала главного… момента вручения подарков. В те времена этот ритуал был сродни выигрышу в лотерею.
Родственники, окрылённые духом авантюризма, затеяли квест под кодовым названием «Найди подарок». Правила просты: я хожу по квартире, а хор родных голосов направляет меня криками «холодно!» и «горячо!».
Дошла до батареи под окном. «Горячо! Почти кипяток!» – кричали они. А я стою, смотрю на пустой подоконник и чувствую себя собакой, которой тычут носом в колбасу, а съесть не дают.
Тут моя сестра, с лицом, озаренным педагогическим вдохновением, восклицает: «Смотри на форточку! Дед Мороз, наверное, вылезал и забыл!»
На открытой форточке висело… платье-халат. Яркое, пёстрое, с вереницей пуговиц, словно просящих, чтобы их скорее расстегнули и примерили эту обнову. Сегодня я бы, возможно, обрадовалась. Но тогда, в двенадцать лет, это был не подарок, а акт символического насилия над мечтой.