Ольга Пустошинская – Осязание (страница 4)

Подошла Ася, поискала что-то на столе, бесцельно послонялась по залу, снедаемая любопытством, бросила на Янину несколько быстрых взглядов.

– Нин, а ты зачем тому парню руки к голове приложила? – наконец спросила Ася.

– Удерживала, чтобы не колотилась о пол.

– У тебя были такие ладони… они как будто светились.

Бледные Асины щёки заалели, она то и дело одёргивала короткую шерстяную кофточку.

– От печки покраснели. Потрогай, какие стенки горячие, – спокойно ответила Янина.

– А знаешь, мне показалось, что ты как бабка-ворожка… такой вид был… ну… странный.

Янина промолчала.

– Жалко парня, – снова начала Ася, – молодой, симпатичный – и такая болезнь.

– Ничего, выздоровеет. А ведь ты нравишься ему.

– Ему нравлюсь? Ну ты скажешь!

– Я видела, как он на тебя смотрел, догадалась. Ася, сделай первый шаг, Юра просто стесняется… Пригласи в кинотеатр.

– Пригласить самой? – опешила она.

– А что такого? Хоть в «Октябрь», хоть в «Фурор».

– Это неудобно, девушка не должна навязываться, – заупрямилась Ася. Но потом, через время, сказала, что подумает.

Юра пришёл в библиотеку, как и обещал. Выжидательно посмотрел Янине в глаза и попросил почитать «что-нибудь интересное». Нина принесла «Вокруг света» с романом Конан Дойла «Затерянный мир». Юрий присел, зашелестел страницами. Он пришёл к открытию, когда других читателей ещё не было, и Янина решила, что это очень хорошо: никто не помешает.

Она подошла сзади, приложила потеплевшие руки на лоб и затылок Юры. Тот дёрнулся.

– Тихо. Спать!

Он замер, глаза закрылись. Пятно внутри черепа ещё угадывалось, но было уже не таким тёмным.

«Старая травма головы привела к эпилепсии», – догадалась Янина. Ток покалывал ладони, они горели всё сильнее и сильнее. Ещё немного… лишь бы не помешали… Нина убрала руки и увидела, что у Юры на лбу осталось красное пятно. Ну да ничего, пройдёт.

Она отошла за свой стол, пододвинула чернильницу-непроливайку и стала работать с книгой учёта библиотечного фонда, то и дело посматривая на Юру. Тот сидел и клевал носом, потом встрепенулся, огляделся по сторонам (Нина сделала вид, что с головой ушла в работу), поморгал-поморгал и снова взялся за чтение.

Стали подходить и другие читатели. Янина искала на стеллажах книги, заполняла формуляры и уже не обращала внимания на Юру. Он ушёл по-английски, не прощаясь, оставив журнал на её столе.

– Нина! Нина! – Глаза у Аси горели, щёки разрумянились. – Меня Юра в кино пригласил, представляешь?

– Вот это да! Я же говорила, ты ему нравишься. И что ты ответила?

– Согласилась. В «Октябре» «Музыкальная история» идёт. Говорят, фильм интересный.

Ася лихо крутанулась на каблуках и выбежала из читального зала.

«Так-то лучше… – подумала Янина. – “У самого злого человека расцветает лицо, когда ему говорят, что его любят. Стало быть, в этом счастье”. Толстой, кажется, сказал».

Шёл май сорок первого года.

После работы Янина заглянула в промтоварный магазин, купила спички, туалетное и хозяйственное мыло. Тайком, чтобы не увидела мама, пронесла покупки в свою комнату и спрятала в выдвижном ящике шкафа. Тимошка, растянувшийся поперёк кровати, одним глазом посмотрел на молодую хозяйку.

«Всё запасы делаешь?» – читалось на кошачьей морде. Тимошка зевнул и снова задремал. Нина отодвинула нахала к стенке и прилегла рядом, закинула руки за голову.

Комната была небольшой, но это только добавляло уюта. Железная кровать с шишечками застелена нарядным покрывалом, кружевные занавески на окнах смягчали солнечный свет. Над кроватью висел новый плюшевый ковёр с оленями. На деревянном комоде стояла фарфоровая чернильница с узбеком в полосатом халате и узбечкой, играющих в шашки. Чернильницей не пользовались по прямому назначению – жаль такую красивую вещь! – для письма имелась обычная стеклянная непроливайка.

Над комодом висела фотография Янины, сделанная в прошлом году. Она ходила в ателье и снялась в белом платье, которое открывало руки и плечи; подобранные волосы позволяли видеть изящную шею и маленькие уши с серёжками капелькой.

Нина улыбнулась, вспомнив, как разволновалась мама, когда увидела её в этом платье.

– Янь, это ты чего, в таком виде по улице пойдёшь? Ну-ка, накинь платок. Накинь, говорю!

Платок Янина не взяла, а надела короткую кофточку из такой же материи, как платье, и сняла её только в ателье. Фотограф подкатил фотоаппарат в жёлтом деревянном корпусе и пошутил, что такую красоту не прятать надо, а в музее выставлять.

…На днях приходила Лиля. Присела за стол, бережно поддерживая руками большой живот. По-видимому, она смирилась с маленьким человечком внутри, даже была по-своему счастлива.

– Колька угомонился, слава богу, – сказала сестра, хрустя молодой редиской, – ночует дома, никуда не ходит. Остепенился… Ведь сорок пять годков, не молоденький.

– Да пора уже, – кивнула мама.

– Квартиру нам обещают в Соцгороде, как дом построят. Своя ванная, кухня… магазин на первом этаже. Так удобно, далеко ходить не надо.

– Это в пятиэтажном доме? – ахнула мать.

– Угу. Машке Прониной в новой пятиэтажке квартиру дали, она приглашала на новоселье. Какая там красота… Не смотрите, что окраина, лет через десять там самый центр будет. Скоро и мы заживём не хуже других.

– Ребёночка-то как назовёшь?

– Людмилой.

– А если мальчик родится?

– Нет, – решительно возразила Лиля, – на мальчика я не согласна, Вовка у меня уже есть. Янина обещала, что девочка будет.

– Девочка, девочка, – успокоила Нина, – не переживай.

Мирной жизни было отпущено ещё месяц с небольшим.

В воскресенье Янина заспалась. В доме было тихо, а из приоткрытого окна долетали звуки льющейся воды и мерный стук тяпки: мать с отцом работали на участке. Отец и в выходные по привычке поднимался рано, носил воду, колол впрок дрова, чистил в сарае у козы, заготавливал сено.

Янина рывком отбросила одеяло и вскочила с постели. Хватит валяться! Достала из шкафа рабочие брюки из чёрного сатина и старую блузку, умылась холодной ходой из рукомойника. Вытираясь полотенцем, Нина наткнулась взглядом на численник с двумя двойками. Двадцать второе июня сорок первого года, воскресенье. Эти цифры пугали, сердце ёкало. Она напилась воды из кружки, не спуская глаз с календаря, и вышла в сад через застеклённую веранду. На маленьком огородике мать засаживала с пользой каждый клочок земли – овощей и фруктов хватало.

– Яблок должно быть много в этом году, – сказал отец, пропалывая тяпкой сорняки под деревом, – если червяк не пожрёт и ветер не собьёт.

Они рыхлили землю и поливали картошку до полудня, потом вернулись в дом, не выдержав палящего солнца. Такой уж климат на Урале: зима суровая, лето сухое и жаркое.

На кухне тихо бормотал радиоприёмник. Отец насторожился и прибавил звук.

– Что-то важное передают, надо послушать.

«Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление…»

– Заявление опять… цены, что ли, вырастут? – проворчала мама.

«Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города, – раздался из приёмника голос Молотова. – Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии».

Они молча смотрели друг на друга, потрясённые страшной новостью.

Мать побелела, затряслась:

– Война? Паш, это что, война?

– Война, чтоб её! – выругался отец и добавил: – У этого сукина сына не хватило мужества самому сказать народу! Я сейчас вернусь, схожу кое-куда…

Он нахлобучил кепку и вышел за дверь.

– Что же теперь будет, а? Янь, что будет-то? – растерянно спросила мать и вытащила из выреза платья крестик на гайтане.

Со скрипом открылась незапертая дверца буфета, и стало видно его нутро с плотными рядами мешочков, кульков и банок. Мама посмотрела на них новыми глазами, как будто впервые увидела, и перевела взгляд на Янину.

– Ты что, знала?

– Догадывалась…