Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 3. Гранит (страница 4)
— Нет.
— Оно и видно, совсем не умеешь себя вести, — я говорила с неловкостью, ведь совершенно не собиралась строить из себя «хозяйку», как она уже успела меня назвать. Я лишь хотела пресечь на корню это простодушное, неуместное, любопытство.
— Простити.
— Для начала — брось постоянно извиняться, а потом продолжать делать то же самое. И, пожалуйста, не подслушивай, ну или хотя бы научись не трубить об этом во все концы. Не льсти, раз теперь ты знаешь, что это. И не лезь мне в душу. Я едва тебя знаю.
— Хорошо. Я исправлюся.
Я кивнула, с облегчением завершив свои «хозяйские» наставления. Надеюсь, в дальнейшем мне не придётся снова к ним прибегать. Разве что понемногу начать подсказывать ей, как правильно говорить. Эта деревенская речь ужасно резала слух, и я никак не могла понять: откуда, здесь, в Ленинграде, такая безграмотность?!
— Тот чумадан, — кивнула Маша на баул В.Д., со вчерашнего вечера стоявший у двери, — его, наверно, надо разобрать? Вам помочь?
— Разбирать не нужно. Отнеси, пожалуйста, в спальню Владимира — на второй этаж. Разберёт сам. Вот ключ, — отозвалась я, ощущая нечто непривычное и неприятное. Я не любила просить. Но тут я как бы и не прошу, а даю распоряжения, и это нравится мне ничуть не больше. Руки принялись крутить колёса, направляя коляску к роялю.
— Вам туды? — кивнула Маша на Беккер и тут же встала позади моего транспорта. — Вы говорити. Усё что надо изделаем. Сиделку-то, чай, не просто так нанимають, — в её звонком голосе чувствовалось искреннее желание помогать, заботливость и теплота. Как же хочется, чтобы он не врал. — Ну вот. Играйти. А я чумадан снесу и пол вымою. Дюжа пыли по за углам много. А потом обед сварю. Только скажити что игде. А как поедим, ежели захотити, на прогулку съездим. Музыка музыкой, а головешка-то — она воздух любить! — шутливо отметила Маша, ухватив чемодан.
— Хорошо, спасибо! С удовольствием съезжу проветрить головешку. Если Владимир ещё не вернётся, — тепло улыбнулась я девчушке, быстро скрывшейся за дверью и громко затопавшей по лестнице. Как хорошо, что она сама дала себе задания!
Набережная была самым чудесным местом, которое я когда-либо видела. Нарядные, торжественные и величавые здания на фоне реки приводили в неописуемый восторг. Когда-то я мечтала жить в доме с видом на Волгу, но теперь моему взгляду из окон гостиной открыт вид на Неву. Ещё вчера я с первого взгляда влюбилась в этот достославный, гранитный город. А сегодня мой восторг и вовсе не знал границ. Столько великих людей — художников, музыкантов и писателей родились и выросли здесь! Столько поэтов воспели этот город и эту набережную в своих стихотворениях!
Теперь я в полной мере прониклась строками Пушкина:
Я ощущаю благоговение и невероятный подъём, наблюдая величие природы, обрамлённое трудом человека. Сколько людей работали здесь, оставив память о себе в веках, озарив эти места светом человеческой души. Я впервые за долгое время вспомнила о Господе, чувствуя благодарность за то, что он даровал мне возможность увидеть такую красоту. Красоту и искусство, достойное самих небес.
Мария неспешно везла меня вдоль правого берега Невы — по университетской набережной, неумело и весьма кратко рассказывая о достопримечательностях: музее Кунсткамеры, здании 12 коллегий, дворце Петра II и Меншикова, о сфинксах и грифонах, о здании Академии художеств, потом перечислила основные районы города.
— Я живу в ентом жа, что и вы — Василеостровском. Но с другого боку — отсель долечено. Брат читал, а опосля нам рассказывал, что Пётр I собиралсы сделать остров рыбака Василия центром городу, да опосля смекнули — ан неудобна. Каналов много. Для застройки и житья — помехи. Так вот, продавала я, значит, пирожки у морского вокзала, как откуда ни возьмись, налетели милцнеры и погнали меня взашей поганой метлой. Говорили, мол, не положено. И тут хозяин. Чаво, говорит, тут ошиваешься, или не знаешь, шо запрещено здеся торговать? А я ему: Так спровадили меня уже изо всех мест. Не знаю ужо куда тапереча податься, а денег нетути. Мать хворая и голодуя, и сестры голодують. А он мине: Пойдёшь ко мне у дом? Сиделка мине нужна для жены и по дому помощница. А я возьми да согласись. А шо? Денег он мине пообещал, конечно, не бог весть сколько, но зато кормёжка и угол свой у доми. Раз у неделю мать разрешил проведывать. Вот таперча и буду у вас работать, покуда не выгонити. Вот только нонча вечером домой сбегать надобно — мать обрадовать.
— Сколько вас у матери?
— Пятеро. Три сестры младших, да старший брат — Алёшка — моряк. А сёстры малые ещё. Старшая — Клавка, у седьмом классе. И Зинка с Нинкой у третьем, да у первом.
— А ты училась?
— Да. Три класса. Мы у селе жили — Гламаздино — у Курской области. Хозяйство держали. Раскулачили нас. Папку застрелили. А брат нас у сюды вытянул — к отцовской дальней родне. Он у нас малый башковитый. Таперча и Клавка сем классов кончит и на работу пойдеть. Это меня Марусю — деревенскую не беруть никуды. И смеются с моего говора.
— Так учись говорить правильно. Я в этом деле, если захочешь, помочь могу. Ты ещё совсем юная — грамоту легко освоить сможешь.
— Да не до грамоты мине. Работать надо. Сестёр подымать. Брат у море ушёл, а мать больная — одна не сдюжит.
— А что с ней?
— Так вот как и с вами… неходячая она.
Ну надо же, как совпало… Теперь я поняла, откуда в Марусиных руках столько силы. Не впервой ей, бедняге, лежачих таскать, а деваться некуда.
Под вечер, нагулявшись вволю, мы вернулись домой. В гостиной, сидя в старинном кресле со стёганой обивкой и блаженно потягивая папироску, уже сидел Завадский. Он посетил парикмахерскую, лишившись небрежно длинноватых, волнистых волос. Короткая стрижка подходила ему больше, отвлекая внимание от сильно поредевшего со дня нашей свадьбы лба.
— Лиззет, жду твоих поздравлений! — довольно начал он, оторвавшись от каких-то чертежей и схем. — Решил ещё три насущных вопроса. Маша, ступай-ка приготовь нам ужин.
Маруся покорно кивнула и, подкатив моё кресло к мужу, удалилась в кухню, судя по тишине, пока ещё свободную от соседей. Обращение Завадского к ней было весьма равнодушным, с толикой пренебрежения. Похоже, мои надежды на то, что она отвлечёт супруга, оказались напрасными. Да и после беседы с этой милой и наивной девушкой, я лично перегрызла бы глотку этому распутнику.
— Во-первых, меня мобилизовали на службу. Правда, не на «Энгельс», а на учебный эсминец. Будь они неладны! Пообещали, что к товарищам вернусь, а теперь говорят, раз контузия — не положено, да и коллектив у них давно сложился, все как семья. Вот и предложили вести артподготовку на «Якове Свердлове» — вольнонаёмным преподавателем, по договору. Опыт преподавания пришёлся весьма кстати. Согласился без раздумий. С моими глазами — спасибо, что вообще на флот взяли, и платить обещают прилично. Эсминец почти такой же, как «Энгельс» — тоже новик, вооружение аналогичное, чуть отличается система управления огнём. Ну, ничего — разберусь, привыкну. Вот уже и инструкции по приборам в штабе прихватил. Зато говорят, там каюты попросторнее будут. А к простору-то мы быстро приспособимся, правда, Лиззет? — усмехнулся В.Д., в очередной раз не преминув напомнить о своём огромном доме и о том, что я должна быть вне себя от счастья и при каждом удобном случае кланяться ему в ноги. — В общем, в субботу вечером я тебя покидаю. А с завтрашнего дня — и это вторая новость — тобой займётся физиотерапевт, с сорокалетним стажем — Геннадий Андреевич Ветровский. Поставил на ноги чуть ли не половину города. Врач в третьем поколении. И, наконец, третье — я встретился с Евгением Сергеевичем и Яковом Иосифовичем — теми самыми своими преподавателями, о которых тебе рассказывал. Они оба, заведующий кафедрой (его я тоже знаю, но не близко) и ещё пара педагогов будут ждать тебя послезавтра к 17 часам, чтобы оценить способности и принять решение о том, как поступить дальше. Это, так сказать, первый этап. Но решение за деканом, — деловито произнёс муж, убрав в стоявший рядом с креслом портфель свои рабочие бумаги и схемы и вытащив какую-то брошюрку, протянул её мне. Я бегло пробежалась глазами по программке с перечнем преподавателей и дисциплин фортепианного факультета музыкального училища имени Римского-Корсакова, остановив взгляд на требованиях к абитуриентам.
Завадский тотчас расхохотался:
— Не думал, что возможно побледнеть ещё сильнее.
— Вы в самом деле считаете, у меня есть шанс сюда попасть? — растерянно лепетала я, судорожно перечитывая список предстоящих вступительных испытаний и одновременно представляя, как качусь в кресле по бесконечно длинным коридорам среди сотен здоровых, ходячих студентов, уже отучившихся первую сентябрьскую декаду. А ведь там помимо всего прочего, наверняка, уйма лестниц… Как быть с ними? Может, действительно проще всё провалить, чем каждый день карабкаться на этот Эверест?
— Стал бы я пытаться тебя устроить, если б думал иначе? Но нужно как следует подготовиться, чтобы не ударить в грязь лицом перед моими старыми знакомыми.
— Улица Некрасова 4/2, — растерянно прочла я адрес училища, — это далеко?