Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 3. Гранит (страница 3)

Глава 2 — Насущные вопросы

В.Д. встал очень рано, навёл порядок в спальне на втором этаже и починил сетку на постели. Когда я проснулась, он уже читал газету, сидя в кресле у окна, гладко выбритый и одетый в свой лучший парадно-выходной костюм. Вопреки всем моим настойчивым просьбам отправиться вместе в город, который едва успела рассмотреть из окна поезда и по дороге к нашему жилищу, муж оставил меня одну среди незнакомых людей. Не представляю, к кому обратиться, когда захочу справить нужду. Косые взгляды и некая враждебность вызывали желание вообще не высовываться из гостиной. Даже рада, что поутру почти все разошлись на работу и по делам. Я подъехала к роялю. Напротив располагался камин, над которым супруг уже успел повесить картину с розами, напоминавшую о том ужасном дне, когда сделал мне предложение. Слева от камина стояла тахта и несколько кресел. Моё спальное место — узкая кушетка, как в госпитале, размещалась в самом дальнем и укромном углу. Всё необходимое рядом: постель, рояль, круглый, полированный столик с резными ножками, за которым буду писать родным письма. Надо сообщить маме и Шуре, как устроились. Но это позже. За недельную дорогу я неимоверно сильно истосковалась по клавишам, и потому засела за Беккер, проигрывая придумавшуюся в поезде мелодию и записывая ноты в тетрадь.

Я застряла на одном из фрагментов, раз за разом воспроизводя его то так, то эдак, как вдруг раздался стук в дверь. Ну вот, кому-то уже невмоготу слушать мои импровизации. И как В.Д. вообще представляет себе возможной мою учёбу?! Вопреки опасениям, за дверью прозвучал взволнованный, девичий голосок:

— Я от вашего мужа. Сиделка.

— Входите! — не менее взволнованно отозвалась я, повернувшись к двери.

Представшая передо мной особа была примерно моего возраста, даже младше.

— Здрасти! Я Маруся, — дружелюбно и немного робко представилась девушка.

— Добрый день. Елизавета. Можно просто — Лиза.

Тряпчонки на девушке были очень ветхими, но при этом чистенькими и безупречно выглаженными. Из себя она была очень миловидной. Светло-русые волосы, ясные, голубые глаза, точёный стан и высокий рост. Вовсе не удивлена, почему Завадский её нанял. Как это мерзко! С другой стороны, она может отвлечь его от меня до того, как он найдёт себе очередную Ильину Ленинградского розлива.

— Это вам от мужа, — тотчас протянула мне девушка что-то в красивой обёртке с лентой.

Я изумилась, развязав свёрток, в котором лежали мочалка и душистое мыло. Странно, что В.Д. так разорился. Недоброе чувство сжало сердце.

— Он сказал — вы вчерась с дороги. Надо бы выкупатьси, а помочь было некому.

— Но… — слегка растерялась я, хоть к помощи посторонних в подобных делах после жизни у В.Д. в Энгельсе уже привыкла. Тем более эта девушка гораздо приятнее его соседки, и лучше уж пусть меня купает она, чем муж. А может, я, к собственному восторгу, стала ему омерзительна после того, что всю дорогу до Ленинграда и уже здесь любимый муженёк помогал мне справлять нужду. Всякий раз это вызывало просто неописуемый стыд, отчего я почти перестала есть и пить, усохнув, как таранка.

— Не волнуйтись, сейчас управимси, хозяйка!

Так непривычно — «хозяйка», но весьма приятно. Моё аристократическое происхождение даёт о себе знать. Пока я расплела косы и приготовила сменное исподнее и свежее платье, Мария ушла в кухню — греть воду. Девушка завезла меня в ванную комнату, помогла раздеться и на удивление умело переместила из кресла в купальню. Похоже — опытная, и руки сильные. Хотя с моим бараньим весом ей должно быть не так сложно. Погрузившись в тёпло-горячую воду, я с блаженством выдохнула. Как же это приятно — впервые в жизни выкупаться в ванне, вместо тесных корыт, ушатов или бочек. А ещё лучше то, что можно просто расслабиться и плескаться, как в реке или озере, только очень тёплом и с нежным, цветочным запахом мыла. А когда станет прохладнее, можно попросить Машеньку добавить немного кипяточка.

Маша помогала тереть спину. Смущённо разглядывая моё лицо и тело, она неожиданно произнесла:

— Вы очень красивая, но уж больно тощенькая. И кожа у вас такайта светлая. Белоснежная.

Я изумлённо уставилась на неё, вспомнив, как говорили о моей красоте Гессы. Зачем она это сказала?! Ностальгия тотчас захлестнула меня с головой. Вилфрид. Вальдемар. Ни один из них меня, наверняка, уже и не помнит. Володя так и не сумел простить обиды, а Фриду просто нет и никогда не было до меня дела. Я им не нужна и безразлична, какой бы красивой ни была. Как хотелось бы объяснить всё только стыдом, обидой или принципами, но всё ещё проще и прозаичнее. Инвалидка есть инвалидка. И ничего больше. Никогда.

— Простити, — смутившись от моего пристального взора, произнесла Мария, виновато опустив глаза.

— За что? Сказала, что думаешь. Не все решаются сделать комплимент. Это хорошая черта. Ты тоже очень мила и нежна. Замужем?

— Нет, рано ещё. Мине только 17. А так бегаит за мной один малый, но не до него мине. Матери помочь нужна.

— Ну и правильно, не торопись. Это меня вот обстоятельства заставили, — покосилась я в сторону коляски. Буду говорить этой девушке всё. Пусть передаёт Завадскому. Но почему-то мне показалось, что могу ей довериться.

— Вы не любити хозяина? — бездумно спросила она, и тут же стала смущённо извиняться.

— Нет, не люблю.

— А как же вы… как вы с ним спити? — девушка краснела, но любопытство брало верх.

— У нас ничего не было и нет. Я люблю другого.

— Значит вы ещё девушка?

Внутри забились стыд и волнение. Сказать ей правду или солгать?

— Нет, — решила выдать то, в чём был уверен Завадский. — Однажды я была с тем, кого люблю.

Внутри всё содрогнулось и затрепетало. Я ни разу не говорила и не думала об этом, разве что вспоминала последний, наполненный слезами безысходности поцелуй. Но сейчас я расплывчато представила Гесса здесь — рядом со мной под толщей воды. Мой милый Лучик, ты ли это? Эти пальцы, скользящие по моей коже. Они ласкали скрипку или обнимали кисть? Сверкающие капельки, падающие с пшеничных прядей на мою белоснежную грудь. Чьи это волосы? Чья улыбка, ускользающая из виду после нежных поцелуев? Чьи глаза, что жмурятся от ярких лучей из узкого оконца рядом? «Вальди?» — шепчу я в мыслях, но он не отзывается, а лишь растворяется в блеске воды и солнца.

Слёзы подступили к горлу, и я, не в силах себя остановить, стала плакать, закрыв лицо рукой. Это короткое видение так прекрасно, но теперь мне невообразимо горько и стыдно. Я давала клятвы одному, но в грёзах продолжают жить оба. Единственное, что известно наверняка — всё останется лишь грёзами. Навсегда.

— Ш-ш-ш, не плачьти. Ща я вас вытащу, вы вся труситесь.

Достав меня из ванны, Мария помогла обтереться и одеться, а затем отвезла обратно в гостиную. Пока я расчёсывала локоны, сидя напротив трельяжа, девушка по-прежнему меня разглядывала, попутно вытирая пыль с зеркала и видавшей виды столешницы. Вспомнился туалетный столик Полянской из морёного дерева. На нём вот так же стояли ныне ставшие моими шкатулки с украшениями из серебра, позолоты и золота, с диковинными камнями: гранатом, янтарём и лазуритом. Они не столь ценны для ювелиров, как, к примеру, сапфиры или алмазы, но так необычны и будто загадочны, а их значение не менее интересно. А вот и обруч с цветами. Тот самый, что надела в наш с Вальди первый и единственный день, почти полностью проведённый вдвоём. Что стало с моим милым мальчиком? Как живёт? Смогло ли хотя бы слегка выцвести клеймо позора, как выцвело моё?

— У вас очень красивые волосы. Смоляные. Густющие. Коса, поди, у руку?

Не понимаю, почему она мне всё это говорит. Простое подхалимство, или я и вправду её так восхищаю?

— Простити, — отвела глаза сиделка, протирая полированный столик.

— Скажи, зачем ты мне льстишь? Я не собиралась тебя изводить. У меня нет такой привычки.

А вот шкатулки надо бы закрыть на ключ, а лучше вообще спрятать. Кто знает, зачем она подхалимничает, прикидываясь при этом сущей простушкой.

— Я не… я не знаю, что это, — наивно сказала Маруся.

— Лесть — это хвалебные слова, сказанные, чтобы кого-то задобрить. Как правило, они не являются правдой.

— Я не брешу вам. Будь я мужиком, я бы в вас улюбилсы.

Я расхохоталась, едва не выронив гребень.

— Да кому такая нужна?

— А тот, с кем вы были… он вас не любил?

— Нет. Не любил. Даже когда была здорова, — ответила я, от досады не сумев пресечь беседу.

Меня поразило то, как быстро у нас с Марией состоялся такой откровенный разговор. Что повлияло на меня? Обнажив тело, я обнажила и душу. Или дело в ней? Почему она так любопытна? Или просто не умеет себя вести?

— Он, поди, безглазый? Вас нельзя не любить.

— Глупости. Откуда ты знаешь? Любят не за внешность.

— Мужики любють глазами. А ещё вы очень красиво играети. Я стояла за дверью и усё слыхала.

Подслушивала… а если бы это была не музыка, а, например, беседа с мужем, не предназначавшаяся для чьих-либо ушей. Она и вправду такая простушка или прикидывается? К тому же, мне уже не верится, что у неё был опыт сиделки.

— Если бы вы берегли себя, он бы вас уважал… и ходил бы облизывалсы, как кот на сметану, а вы поспешили. Мать говорить: стол грызи, но не поддавайси.

— Маша, ты уже ухаживала за кем-то раньше? — перебила я нравоучения, с которыми, по правде говоря, была абсолютно согласна.