Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 3. Гранит (страница 2)

— Ты ещё совсем ребёнок. Неужели не поняла: в жизни всё совсем не так, как мы ждём?

— Это потому, что такие как вы слишком много врут. Я больше не верю! Не верю ни единому вашему слову, Владимир Дмитриевич!

— Дело твоё, — безразлично отмахнулся он, подойдя к чемоданам. — Но мать вряд ли ждёт тебя назад с обломанными рогами. Так что разбирай вещи и устраивайся.

Я отчётливо ощутила, как горло сжимают подступающие слёзы, и, схватив зонт-трость, подъехала к роялю. Лихорадочно откинув крышку и с силой уперев деревянную ручку в педаль, я воспроизвела одной рукой неуклюжее форте-фортиссимо2, прозвучавшее подобно небесному грому. Уши пронзила боль, а стены словно содрогнулись. На несколько секунд в доме повисла едва ли не абсолютная тишина. Лишь слышались за окном порывы ветра и тонкое поскрипывание покачивающихся фонарей.

— Сомневаюсь, что такие выходки понравятся нашим соседям, — процедил В.Д., испепеляя меня взглядом.

— Это ваши соседи и ваш рояль, и раз уж я ваша жена, то буду делать так, когда вздумается, пока не отправите домой.

— Нет, ты не ребёнок. Обыкновенная дура. Я дал тебе шанс выбиться в люди, исполнить мечту…

— Предпочту вбиться обратно. В нелюди. И больше не мечтать.

— Надо поужинать и отдохнуть. А тётушке, брату и соседям привыкнуть к твоему недугу. И ещё: упражняться лучше днём. Пока народ работает. Как бы хорошо ты ни играла — большинству это быстро надоест. Им так замечательно жилось, пока я был в ваших краях.

***

У плиты суетились сразу четверо: три усталые, но довольно вежливые соседки, вокруг которых в ожидании ужина сновала детвора, и Аркадий — двоюродный брат мужа по отцу. Тучный и высокий, как мать, он не менее сурово буравил меня взглядом, но, в отличие от неё, молчал. Лишь спрашивал о том, как добирались, а потом, когда народ разбрёлся по комнатам, рассказывал о каких-то именитых знакомых, выступающих в Театре сатиры и комедии, расположенном на втором этаже здания магазина Елисеевых, а ещё о винном погребе, находящемся там же и в былые времена считавшемся одним из лучших в Европе. Они с В.Д. запланировали наведаться туда завтра днём. Вместе. Ведь без мужа Аркадий не решился совершить покупку. Но судя по некоторым деталям и манерам, я предположила, что дело обстояло в банальной жадности, ещё большей, чем была свойственна моему благоверному. Угораздило же меня попасть в эту семейку. Наталья Васильевна, на моё счастье, ужинать так и не пришла.

Аркадий помог В.Д. передвинуть в угол гостиной кровать, прижившуюся здесь после подселения. Ещё здесь стояла тахта, на которой без особого удовольствия разместился супруг — в его спальне был полнейший бедлам и испорчена кровать. Устроившись на непривычно мягкой пуховой перине вместо жёсткого матраса, что рекомендовал ещё Иван Митрофанович, я долго ворочалась, представляя, как туго мне будет здесь — в этом на первый взгляд красивом доме. А ещё предстоит что-то решить с обучением, и там мне наверняка, точно так же будут не слишком-то рады. Казалось бы, уже четвёртый год, как прикована к креслу, но привыкнуть смогла лишь физически. А душа… душа по-прежнему ищет свободы, только вот стены тюрьмы будто становятся всё выше и выше. В глотке стоял привкус чая с накипью — странный, будто бы болотный. Похоже, водопровод — дело не такое уж и хорошее. В.Д., подобно мне, ворочался, скрипя пружинами старой тахты, на которой не мог вытянуть ноги.

— Расскажите об этом доме, — решилась заговорить я, ведь после нашей перепалки, мы обменялись лишь парой общих фраз, да и те были сказаны для вида — во время ужина с Лимановым. Говорить с В.Д., конечно же, не хотелось, но кроме него у меня не скоро появятся собеседники. Я уже давно не та Лиза, что легко сходилась с людьми. Кресло сделало и продолжает делать из меня совсем иного человека и противостоять этим переменам я, увы, не в силах.

— Постройка XVIII века, как и большинство прочих, — нехотя заговорил супруг. — Принадлежал ещё моему прадеду — крупному коммерсанту своего времени. Он занимался арендой и продажей недвижимого имущества. Дед продолжать отцовское дело отказался, предпочтя военную службу. Служил капитаном линкора. Погиб в Цусимском сражении3, успев выдать мою мать за старшего мичмана, отцом которого был асессор4 городского суда. Брак родителей продлился недолго: в ходе революционных беспорядков, в октябре 1917 отец был тяжело ранен и через несколько недель скончался. Дом, полноправной и единственной хозяйкой которого оказалась овдовевшая дочь классового врага с сынком-пятиклашкой, национализировали. Однако, благодаря дедушкиным связям, нам оставили целых три комнаты: две спальни на втором этаже и гостиную. Жить одной с ребёнком было опасно — подселить могли кого угодно. Поэтому мать через Наталью Васильевну людей нашла. Не арендаторов, нет, — в голосе В.Д. прозвучало нечто похожее на оправдание. — Так, временных жильцов. Служащих с Московского вокзала — проводников, машинистов. Им по суткам между рейсами ночевать негде. Оформляли как временно проживающих родственников — тётка в жилконторе всё утрясала. Там человеку деваться некуда, — муж хитро ухмыльнулся. — Платили они, конечно, исправно. Но не за комнату — за «хлеб да соль», на «коммунальные хлопоты». И главное — народ это был свойский, не болтливый. Своих они не сдают. Всё шито-крыто.

Он умолк, будто прикидывая, что именно лучше пока недоговорить.

— А потом, уже после смерти матери, пришлось одну из спален… уступить. Тётка свела с человеком — инженер с Кировского завода. Ему отчаянно была нужна ленинградская прописка. Для продвижения. Мы оформили это как обмен: он передавал нам свои права на комнату в общежитии, а мы ему — на эту спальню. В жилконторе снова помогли. А он мне — солидную доплату на руки, разумеется. Без расписок. Всё честь по чести. Рисковали, конечно. Но тётка его знала — человек был на виду, скандалить не стал бы. Он и сейчас там живёт. Все думают, что с нами в родстве.

Во время его рассказа я вспоминала историю с отцовским домом: те же «обмены», те же услужливые люди в конторах, те же деньги, оседающие в его кармане под благовидным предлогом.

— После моего отъезда в Энгельс тётка и в мою комнату человека подыскала по той же схеме — вроде как дальний родственник с Урала. Поутру съехал, да бардак устроил, и сетку на кровати прорвал.

Я усмехнулась про себя. Интересно, Наталья Васильевна сделала ему выволочку или она куда более горазда показывать боевой характер на ком-то вроде меня?

— А гостиную всегда берёг. И тётке велел смотреть в оба. Особенно за роялем — семейная реликвия. А Лимановы тут временно, хоть и жильцы настоящие, с договором. Но им хлебокомбинат скоро квартиру выделит. На Среднем проспекте, совсем рядом с комбинатом. А они там люди не последние. Тётка — зам. начальника производства, брат — поставками заведует. А когда съедут, тётка сюда свою пожилую коллегу подселить хочет. Та хоть и пенсионерка, но пока держится, а как сюда переедет, на заслуженный отдых уйдёт. Зав. складом готовой продукции, старушка — божий одуванчик.

Он утомлённо зевнул и умолк. Но в этой тишине явственно слышалось недоговорённое: «Вот и весь сказ о моём наследстве. Ни дома, ни состояния — только схемы, риск и три комнаты в коммуналке, две из которых и продать-то по-человечески не могу».

— Вы ничего не рассказывали, — выдавила я, хотя часть истории была уже не в новинку.

— Ты не спрашивала, — отрезал он, и в его тоне прозвучало не только привычное высокомерие, но и усталое раздражение — от необходимости признаваться, от моей наивности, от всей этой сложной, двойной жизни, что ему приходилось вести.

Но я действительно не думала ни о чём, кроме выгод, что извлеку из этого брака. А на деле каждая из них оказалась столь сомнительной, что хотелось прямо сейчас прикончить себя за столь непростительную наивность. Но разве ничего нельзя сделать?! Нельзя хоть как-то улучшить предстоящую здесь жизнь?

— Раз уж дом ваш, хоть и в прошлом, нужно собрать жильцов и убедить их, что пора навести здесь порядок: вывести плесень, починить проводку и увеличить количество лампочек. Не дело всё время жить в полумраке.

— Ох, ты умная какая! — рассмеялся В.Д. — Или совсем не понимаешь…

— Владимир, не нужно считать меня наивным ребёнком или дурой, как изволили обозвать перед ужином. Я всё понимаю. Это будет недёшево. Столица. Другие цены. Но я поддержу ваши предложения по ремонту дома, а ещё завтра отправлюсь с вами в город, по всем делам, касающимся моего обучения и врача. Если нужно, я готова выделить необходимую сумму или продать что-нибудь из приданого. Но жить с плесенью совершенно не намерена! А ещё мне нужна сиделка.

— Не считать ребёнком или дурой говоришь? И при этом собрать жильцов и убедить их, что нужен ремонт?!

— Я… — внезапное осознание лишило дара речи. Как глупо. Действительно. До чего же глупо! После его рассказа об этих жильцах. Об этом доме.

— Иногда мне кажется — за своими прихотями ты не видишь вообще ничего. И никого. Я решу вопросы как и когда сочту нужным, — сурово и сухо выдал муж. А твоя задача: сдать вступительные экзамены, начать учиться и продолжить писать музыку. Сиделку… сиделку подыщу, — озадаченно произнёс супруг и через несколько минут громко захрапел.