Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 3. Гранит (страница 5)

Завадский озадаченно кивнул.

— Почти в полутора часах пешком… С транспортом, сама понимаешь, будут сложности. Вся надежда на Машу.

— Но как же… И здесь нет факультета композиции.

— Зато после Римкора прямая дорога в консерваторию. Училище ведь входит в её состав. А там тебе хоть композиторско-дирижёрский, хоть вокально-режиссёрский.

Очень смешно, в коляске только и осталось, что заделаться в певицы. Хоть бы вообще взяли. Для начала в училище.

— Поступишь, не дрейфь, — будто прочёл мои мысли Владимир. — Поначалу будет трудно… Всё незнакомое. Я далеко. И твоё положение… Но ты сильная — справишься.

Я уткнулась глазами в брошюрку, спрятав от мужа исполненный неистового страха взгляд. Мне стоило вовремя оставить иллюзии, но уже слишком поздно. Будто не замечая моих эмоций, муж со всеми подробностями стал рассказывать о том, как он добился восстановления на службе, и как удачно встретил в штабе старого товарища, который и порекомендовал ему обратиться к Ветровскому. Он по обыкновению говорил вкрадчиво и негромко, как на наших занятиях. И я мало-помалу успокаивалась, словно переносясь за родной «Красный Октябрь» в отцовский дом. Этим вечером он сказал гораздо больше, чем за всё время, прошедшее с тех пор, как мы покинули Энгельс. И, как бы мне ни было страшно, всё же было так приятно, хоть и слегка странно услышать от мужа слова поддержки. Да, всё-таки худой мир лучше доброй ссоры. Быть может, так и будем жить потихоньку. К тому же он скоро уедет, и я буду здесь полной хозяйкой. Как говорится, муж должен быть хотя бы для того, чтобы понять какое это счастье, когда его нет дома.

— А теперь, пожалуй, самое главное: я успел встретиться с парочкой консерваторских сокурсников. Сейчас они весьма видные члены СК. Показал композиции. Остальные. Часть показывал тогда зимой — в прошлую поездку. Не стал говорить, потому как не услышал от них ничего конкретного, — с неясной интонацией проговорил В.Д. и замер, будто намеренно томя неопределённостью.

— И? Что теперь? — нерешительно вымолвила я, боясь того, что все труды оказались напрасными и не нужными совершенно никому.

— Твои творения назвали эклектичными.

— Экле… что? Что это значит?

— Разнородными, не имеющими определённого стиля. А ещё слишком своеобразными — словно не из нашей эпохи.

— Я знала, что это музыка не для всех и что таким, как они, она не понравится! Не стоило им показывать! — тут же будто в горячке выпалила я. — Зря вы это сделали…

— Да подожди ты! Не кипятись. Эклектика существует и существовала. И в литературе, и в живописи, и в архитектуре. И она не всегда равнозначна чему-то безвкусному и подражательному. В твоих работах никто из членов СК не увидел и намёка на плагиат. Более того, некоторые отметили разноплановость, непохожесть композиций. Не каждому композитору это свойственно, — с нотками плохо скрываемой зависти выдал муж. Ведь его работы были едва ли не братьями-близнецами. — Просто мнения сильно разделились. Пришлось изрядно попотеть, чтобы убедить некоторых товарищей, что новое — порой вполне оправданный риск. И мне это удалось! — победно воскликнул муж, резво вскочив с кресла и достав из портфеля бутылку вина. Его глаза, пожалуй, никогда не излучали такого пронзительного сияния. — Но работ мало, Лиззет. Крайне мало, — ухватился он за поручни кресла и подвёз меня к тахте, стоявшей у журнального столика. И следом плюхнулся рядом, поставив на стол десертный кагор. — Для сборника десяти выбранных ими композиций явно недостаточно.

— Сборника?! — едва вымолвила я, не веря в реальность происходящего, и тотчас забыв о том самом слове, с явным нехорошим значением, ведь, несмотря ни на что, на публикацию моих трудов дали добро. Вместе с тем тут же стал давить груз ответственности перед предстоящим написанием новой музыки, что должна оказаться не только угодной в глазах профессионалов, но и соответствовать духу времени, с чем, по мнению этих людей, В.Д., да и по моему собственному, имеются особые трудности.

— Именно!

— Но… но… десять это ведь уже достаточно. Вы как-то говорили…

— Нужно ещё минимум столько же, а то и в два раза больше. Так сказать, задел наперёд. Тем более, что отбраковка бывает жёсткой. Цензура, сама понимаешь. А ещё нужно будет придумать название.

В комнату робко заглянула Маша:

— Ужин готов.

— Прекрасно! Накрой здесь. Отметим начало новой жизни! Вино из хвалёного Аркашей погребка. А с ним выпью перед отбытием.

Мария подала нам отменное жаркое и угостила пирожками, которые так и не смогла продать утром, а после, с разрешения В.Д., отправилась домой. Наталья Васильевна и Аркашенька, на моё счастье, тоже уехали — ещё днём на именины к какой-то актрисе из того самого театра сатиры и комедии. В.Д. сказал, что брат вот уже десять лет как находится в поиске жены, да всё безуспешно. Забавно. Особенно то, что ищут они её вместе с мамой. Зато сегодня эти двое не попадались мне на глаза — и это прекрасно.

Ужин подошёл к концу, и мы, слегка захмелев, долгое время обсуждали общую тему и посыл моего сборника и проигрывали на разные лады тот незавершённый фрагмент, придумавшейся в поезде композиции, как и прежде потеряв за музыкой счёт времени. Соседи пока не жаловались. Всё же добротная дубовая дверь довольно хорошо изолировала звук. А сама гостиная с высоким, скатным потолком была столь удачной с точки зрения акустики, что прекращать музицирование не хотелось вовсе. Градус неприязни между мной и мужем значительно снизился. Я даже поймала себя на мысли, что скучала по нашей совместной игре и разбору композиций, по его разговорам о жизни и шуткам. Давно перевалило за полночь, а муж, неспешно покуривая и потягивая красное из бокала, всё давал советы относительно нового сочинения, делая особый упор на ритм и тональность:

— Ещё раз напоминаю: не увлекайся минором. Мало кому по душе тоска. Иначе это, — муж окинул взором изобилующий поправками черновик, — постигнет та же участь, что «Лесной дух» и «Хрустальный свет». Само собой, они предпочли «Одержимость», «Алое знамя восхода» и «Огненную капель».

— Ну, ещё бы… Алое знамя — в фа мажоре и писалось исключительно в угоду теперешним идеям. Соцреализм в музыке, — процедила я. Знал бы ты, мой дорогой благодетель, с какой неохотой мне приходилось и приходится выполнять подобные указания. И если мою новую, ещё не написанную, музыку сочтут «безвкусной и подражательной» — не стану пересиливать себя и лезть из кожи вон ради чьего-то удовлетворения и найду тех, кому она придётся по душе. В конце концов, В.Д. точно не стал бы ломать копья на ровном месте, доказывая членам СК, что эти композиции имеют право на жизнь, будь они ему не по нраву. Стану писать для друзей и знакомых, для Вальди, в надежде, что он однажды всё услышит. — А «Одержимость» вообще пустяковина… Вот уж не думала…

— Кроме «теперешних идей», СК учитывают предпочтения простых слушателей. Не всем по душе наши композиторские ухищрения и тем более душевные терзания, — ухмыльнулся Завадский, прекрасно понимавший, что большая часть моих творений вдохновлена, как он любил выражаться, «личной драмой». Ты ведь пока не Шуберт5 с его меланхоличной тоской и смехом сквозь слёзы. Да и тот, как ты должна помнить, дождался, пока музыкальный мир услышит его сочинения лишь незадолго до смерти.

— Да, единственный концерт в Вене в марте 1828 года.

— Ну вот. Так что порой лучше не упрямиться, а прогнуться под систему. А что насчёт названия?

— Надо подумать. Возможно «Последняя весна» или «Холодная весна».

— Опять двадцать пять! Зелёная тоска. И не понимаю, к чему вообще использовать слово «последняя» в первом же сборнике?!

Ну да, где уж тебе понять, почему та весна, которой посвящена большая часть моей музыки, едва ли не стала для меня последней в самом прямом смысле этого слова?

— Будет понятнее, когда утвердят полный перечень композиций.

— Для начала их надо написать. Этот черновик доработаем до моего отбытия. А за пару следующих месяцев тебе надо будет написать ещё хотя бы шесть.

— Но как же?! Вы отбудете, а мне…

— Будешь высылать черновики в письмах. А я направлять их обратно с поправками. А зимой, как раз на твои каникулы, навигация закроется, флот на зимовку встанет, и я приеду — встречусь с руководством СК и договорюсь о публикации. Редакционный портфель сейчас забит, зимой должен быть свободнее.

— А если…

— Никаких если! Ты справишься — я уверен. По правде, большинству из них понравились все работы. Даже те, что я почти не редактировал. Это ли не триумф? Твой и мой, как преподавателя! Но сама понимаешь — над ними своё начальство, и надо научиться отвечать требуемым характеристикам и формам.

— Как думаете, наступит ли когда-нибудь время, когда творчество станет абсолютно свободным?

— Ницше писал: «Бог мёртв». Коммунисты с ним, пожалуй, согласились бы — только место Бога заняла партия.

— Вот только дело совсем не в Боге, а в тех, кто возносит себя ещё выше.

Усмехнувшись, Завадский пожал плечами.

— Любишь ты пускаться в рассуждения, а потом горевать понапрасну. А мир таков, каков он есть. Не трать время на стремление понять пониманию не подлежащее, — подвёл итог В.Д., взглянув на карманные часы. — Давай лучше посмотрим, как разводят мост. Из окна моей комнаты вид просто завораживающий.